Первую из пяти запланированных собак я закончила на следующий день. Животное прекрасно двигалось, виляло хвостом и всячески изображало из себя милого домашнего питомца, компаньона. Размером с хорошую лошадь, но всё же…
Голем «дышал» и радовал руки совсем настоящим, живым теплом. Идеально. Даже морда получилась симпатичнее, чем казалось в проекте — хотя пять глаз немного напрягали, и в итоге я срочно вносила изменения, дорабатывая веки и связь глаз с мозгом, чтобы при посторонних существо могло пользоваться только двумя основными, не пугая лишний раз особенно впечатлительных личностей. Пожалуй, только результат работы сегодня и радует, чего нельзя сказать о Мейхельдо. После неприятного разговора минувшим вечером мы и словом не перекинулись. Впрочем, ожидать чего-то иного было глупо. Всадники были чертовски упрямым и гордым племенем, для которого поражение, плен и смерть были одним и тем же понятием. Кажется, у них в языке даже было какое-то специальное слово, которым можно было их обозначить, и сейчас одного конкретного представителя этого племени от сведения счётов с жизнью останавливал только тот факт, что предки на той стороне не слишком-то обрадуются неоплаченному долгу за спасение жизни. По их представлениям о мире для него лучший выход сейчас — смертельно подставиться, прикрывая меня.
— Какой ты хороший получился, — треплю голема по мохнатому боку. — Пойдём с хозяйкой знакомиться?
Согласный лай сотряс стены, кажется, даже стёкла зазвенели. По лестнице скатились два тела — звучало это так. Дверь лаборатории распахнулась, показывая встревоженных Рикси и Мейхельдо. Забавно, что волнение у обоих было искусственным: у голема — из-за того, что она не была способна испытывать эмоции, у всадника — из-за всей этой ситуации. Сложно сочувствовать своему владельцу. Звучит отвратительно, но если так посмотреть, то кто ещё я ему?
— И как мне вас обоих приучить стучаться, а не врываться в лабораторию как к себе домой?
— Вы за эту ночь даже не отдохнули, — с хорошо поставленной укоряющей интонацией протянула Рикси. — Вы уверены, что хотите в таком состоянии встречаться с заказчиком?
— Точно… приготовь мне ванну и обед. Извини, дружочек, — глажу зверя по влажному носу, — придётся тебе немного подождать.
Голем вздыхает слишком по-человечески, хотя Мейхельдо явно не замечает разницы. Что ж, может и другие люди не будут обращать на это слишком много внимания. То, что всадник следует за мной по пятам замечаю только на пороге собственной комнаты, где я замираю, оглядываясь через плечо:
— И зачем ты за мной идёшь? Спинку потереть? — все мои мысли уже посвящены бадье с мыльной водой, так что заминка в виде него меня немного раздражает, да и разговор вчера закончился не на лучшей ноте.
— Если хочешь, макхая, — что-то изменилось с вечера.
Что-то точно поменялось. Разворачиваюсь к Мейхельдо, разглядывая его внимательнее. Кажется… да, слишком уж живо у него горят глаза. Как-то нездорово. От этого осознания в тесном коридоре становится неуютно. Что это? Неожиданное последствие кристаллов в его голове? Всё-таки о других случаях я ничего не слышала, сложно сказать, что можно считать нормальным. Или он себе что-то придумал сам? Нужно ли мне бояться?
Так что на столь щедрое предложение только качаю головой, едва не попадая дверью всаднику по лицу. И стремительно влетаю за ширму, где стоит покрытая магическими знаками бадья. Вода уже набрана, а по поводу температуры можно не бояться — подпитка от знаков помогает ей оставаться ровно такой, как мне надо, Рикси уже выучила предпочитаемый вариант, так что бодро стягиваю одежду, соскальзывая в пахнущее лавандой тепло. Хорошо…
— Рикси? — не открывая глаз, поворачиваю голову на звук шагов.
— Да, хозяйка? — голем коснулась напряжённого от работы плеча намыленной мочалкой, разминая затвердевшие мышцы.
— Тебе, совершенно случайно, не известно, что так повлияло на нашего, — я запнулась, подбирая слово для всадника, — жильца. Он сегодня удивительно приятен в общении.
Формулировка получилась очень обтекаемой, я невольно вспомнила своих соседок по академии, те и вовсе общались, ни одного слова не говоря прямо. И далеко не сразу я начала различать, где был простой уход от ответа, а где — тонкое оскорбление. Не скажу, что сейчас точно определю, но стало лучше.
— Он сломал шкаф, расколотил три стопки посуды — помните тот сервиз на двенадцать персон? — этот кошмар, расписанный пьяным художником, я прекрасно помнила, так что даже не жалко. — Что-то зло бормотал на своём языке, а после этого резко успокоился. Так что не думаю, что смогу Вам помочь…
— Что-то бормотал-то?
Голем попыталась воспроизвести звуки. Ну, «арвах меетеру» — это вроде «подожди у меня», и грозились наверняка мне. Чувствую, шею мне могли бы и свернуть сегодня. Со словом «макхая» вообще никаких сомнений, его я слышу несколько раз в день, да и в степях слышала постоянно. Остальное Рикси не разобрала, у Мейхельдо оказался потрясающе чуткий слух, так что, уловив голема рядом с собой, тот резко замолчал. Что ж, буду осторожна. Не помешает, зря я посчитала, что мы сможем ужиться. Для него я всегда буду ведьмой, а к ведьмам в степях весьма однозначное отношение — я же не целитель, вот тех кочевники ценят, и за оказанные услуги платят весьма щедро. Но и за провалы спрашивают сполна.
Ри принимается распутывать волосы, разбирая колтун, в который они постоянно превращаются после тяжелой работы. И отстричь нельзя — в них скапливается сила, поэтому все оставшиеся на расчёсках волоски принято сжигать. В городах многие считают такое суевериями, особенно те, кто магии лишены, но только пока не получат за свою неосторожность. На юге, говорят, живут маги, способные проклясть человека с помощью одного-единственного волоска. Я таких лично не видела, но преподаватели в академии рассказывали. В степях о существовании проклятий знали — и относились к ним серьёзно, именно из-за этого всех носителей «подлого ремесла», макха, вырезали раньше, чем они успевали войти в силу.
В Кёрне к проклятиям относились как к чему-то надуманному, несуществующему. Суеверию из прошлого. Уж не знаю, с чем это было связано, но ни одного колдуна в королевстве не было, по крайней мере, о них не слышали уже сотни лет. Может вывели, а может те сами бежали или не показывались людям. Меня это ни капли не расстраивало. Магия в здешних землях вообще стала чем-то вроде науки, медицину и целительство кёрнийцы на различали вовсе, считая одним ремеслом. Ремесло скульптора иногда тоже считали его частью, хотя мне кажется, оно из целительства вышло, стало отдельной ветвью магии.
— Ничего странного больше не было? — благо, что рабочий колтун и распутывается легко, стоит хоть немного отдохнуть.
— Нет, не было. Он успокоился и ушёл спать на чердак. Вы всё ещё считаете, что необходимо держать его тут?
— Я поговорю с принцем, постараюсь выяснить, что с ним было. Попросить его… ты поняла, я всегда успею.
— Почему Вы так не хотите решить эту проблему?
— Ты знаешь, что такое совесть?
— Это присущее людям чувство. Что-то вроде моей системы правил, только не заложенное изначально, а воспитанное другими людьми. И, в отличие от меня, вы можете через неё переступать.
— Испытывая при этом негативные эмоции.
— Почему? Если это делается ради собственного блага, то…
— Я придумаю, как тебе это объяснить, только чуть позже, хорошо?
Рикси покорно кивает. Ещё одна беда… вот уж не думала, что придётся объяснять голему, что такое совесть. Зато такие вопросы здорово отрезвляют, а то ведь иногда начинает казаться, что она совсем как человек. Не совсем. И об это полезно помнить.
Заплыв нужно срочно прекращать, а то я так никогда не соберусь. Зверем всё-таки похвастаться хочется, тем более, что от лэра Вацлава с утра пришло письмо, так что показывать голема я буду всему королевскому дворцу. Не то, о чём я могла мечтать, но это было ожидаемо. Не люблю все эти сложные правила этикета, но вот внимание к моим големам… это замечательно. Ради такого даже можно потерпеть обязательный для «приличного кёрнского платья» корсет.
Пёс заинтересованно обнюхивает меня в вытащенном из сундука платье, настороженно щурясь на показавшегося в коридоре Мейхельдо. Я надеюсь, что тот промолчит, но всадник сегодня вознамерился вывести меня из себя.
— Макхая, ты в этом платье на лошадь не заберёшься, не то что на свою зверюгу.
— Не тебе об этом беспокоиться, — к мужчине я всё ещё стою спиной, так что он не замечает моих круглых глаз, всё-таки в голосе откуда-то прорезались интонации Райлы, не к ночи её помянуть, а ко дню.
Голем первым выходит из лавки через главную дверь, привлекая к себе внимание прохожих. Шкура переливается различными оттенками белого и золотого, «пёс» рассматривает людей всего двумя глазами — как совершенно обычная собака, только впечатляющих размеров. Вопреки ожиданиям Мейхельдо, на спину своему творению я забралась без особых проблем — существо подошло ближе к крыльцу, на перилах которого я сидела, и без особых усилий просто перелезаю поближе к холке. Даже ноги складываю так, словно сижу на этом пыточном орудии — дамском седле. Всадник смотри за этим из окна — выходить на улицу здраво не рискует, так что сидит дома.
Пёс — я всё-таки предпочитаю использовать это слово, на него голем похож больше всего — нёс меня легко и уверенно, мягче любой лошади, ловче. Хотя, конечно, над упряжью для удобства придётся подумать, сидеть на пустой спине и держаться за шерсть не слишком приятно. Да и спина устаёт, так что воротам королевского замка, этакой крепости в крепости, я даже радуюсь.
— Скульптор Верлеен! — голос Верэи раздаётся со стены раньше, чем стража успевает спросить моё имя.
Появление собирает толпу зевак, пока я стискиваю зубы до скрипа. Смирись, Таэр, в этой стране нельзя быть скульптором и не привлекать к себе внимания. И уж тем более без этого нельзя быть королевским скульптором, тут уж либо спокойная жизнь, либо сытая под крылом у покровителя — но вот такая. Под чужими взглядами.
Верэя уже слетает с лестницы, знакомиться со своим заказом, когда сквозь толпу проходит Третий принц собственной персоной. У него слишком довольное лицо, слишком. Я даже отсюда вижу, как коварно у него блестят глаза. Наверняка он задумал что-то… Сейчас, после разговора со своим преподавателем, я почему-то уже не жду от него какой-то гадости, относиться к происходящему как к очередному капризу избалованного младшего принца оказалось удивительно легко. Довольная жизнью улыбка Августа вынуждает невидимый хвост поджаться, и не зря. Когда Кёрн оказывается совсем близко, я жалею, что не слезла с голема самостоятельно.
Тот как-то очень ловко и не слишком заметно для окружающих дёргает меня за платье, и я соскальзываю со спины пса буквально к нему в руки. Вот же…
— Мой принц, Вы редкостный негодяй…
— Вы хотели сказать «негодник»? — от довольной улыбки у меня нервно дёргается ухо, спасибо Рикси, за причёской этого не видно, а наш диалог, вернее, последнюю фразу, уловила только подошедшая ближе Верэя.
— А Вы прямо-таки жаждете, чтобы по замку пошли слухи.
Август Кёрн, да продлятся дни его жизни на зло всем здравомыслящим людям, улыбается еще радостнее. Жаждет и даже не отрицает. Боги милосердные, дайте мне терпения и сил пережить всё это…
