Самое страшное место было — подвал. В подвале никто не слышал криков. Хотя, став старше, Варя стала понимать, что мама все видела и слышала. Но позволяла мужу делать то, что он хотел.
Варя была его собственностью. Его вещью. Хоть дом, унаследованный от прабабушки, и принадлежал маме, отчим чувствовал себя в нем хозяином. Ведь кто бы еще взял замуж разведенку с прицепом?
Варе было уже четырнадцать — ни друзей, ни первой любви. Сама мысль, чтобы держаться с кем-то за руку, приводила в ужас. То ли факт прикосновения был слишком отвратителен, то ли назрело понимание, страшное, как и все бессознательное, что отчим конкуренции не потерпит.
И Варя вспомнила о Черном человеке. Воображаемый друг, который приходил из леса, играл и даже защищал.
Однажды посреди ночи, когда крепкая рука хозяина потащила девочку в подвал, Варя позвала на помощь не мать, а его — черную тень.
И защитник явился.
До недавнего времени думала, что опыт в отношениях у меня есть. В конце концов, я даже замужем была. Только вот никогда я не понимала, как можно часами болтать в личных сообщениях с человеком, которого только встретила. Что можно не бояться ни резких слов, ни оскорблений, ни унижений.
Если родственные души существуют, я только что встретила свою.
По вечерам я прихожу в центр города и ищу Андрея. Он запинается, завидев меня, и я знаю, что он откладывает все самое интересное до моего прихода. Иногда я танцую, и внезапно мои движения не вызывают у людей приступа смеха.
Иногда мы танцуем вместе — Андрей учит меня двигаться, ему это дается легко, а вот я чувствую себя шарнирной куклой.
Я рассказываю ему свою тайну через неделю. Каждое слово дается с болью, а главное, со стыдом. Во мне гниль, черное болото, оно было со мной все эти годы, отравляя жизнь, будто скверна, и я ничего не могу с этим поделать.
– Мне очень жаль, — сказал Андрей, — мне жаль, что у тебя такая мать.
Замираю. Смотрю на Андрея — я ожидала любых слов, но не таких
– Она должна была тебя защищать.
– Она не знала.
– Уверен, что знала. К тому же, если бы она свою работу родителя выполняла, разве ты бы побоялась ей рассказать?
Смотрю на свои кроссовки. Я даже к гинекологу впервые пошла уже в институте — боялась слов матери насчет моей распущенности.
– Ты не виновата, слышишь? — Андрей касается моей щеки. Мне должно быть неприятно, я должна отпрянуть, дернуться.
Но вместо этого наклоняюсь вперед так, чтобы Андрею было проще до меня дотянуться.
– Все время кажется по-другому.
– Когда я рассказал о Кире, у нас был такой же диалог.
В ту ночь я не возвращаюсь домой.
И в следующую тоже.
Андрей живет на метро «Пятницкое шоссе» — на самом верхнем этаже. Из окон я вижу Митинское кладбище, то самое, где в свинцовых гробах хоронили первых жертв Чернобыля.
Никто не знает, что я здесь. Никто не знает про Андрея. У меня никогда не было ничего своего: все принадлежало кому-то еще, даже собственное тело.
А Андрей мой. Я ни с кем его не делю. И упади я сегодня из окна, никто не узнает, где меня искать.
Он делает для меня ключи. Шутит, что если ничего не выгорит, то сменить замки совсем недорого.
В новом своем пристанище я навожу порядок. Готовлю еду – почему-то на кухне Андрея мне это делать проще, чем у себя. Может, просто есть повод постараться. Когда завариваю чай, Андрей смотрит на меня как на полоумную, и потом я слушаю лекцию про дубильные вещества и что нельзя пить заварку с запахом земли и смерти.
Принудительно ведет меня в чайный магазин – я возмущаюсь (ценами, запахами, вежливостью продавщицы, тем, что мне не дали спокойно посидеть на кухне), но, когда вижу смесь с названием “Золотой дракон”, тут же забываю все свои пролетарские принципы.
Андрей же решает докопаться до картинки.
– У него четыре лапы. Это виверна, а не дракон! – возмущается на обратном пути.
Чай мне внезапно нравится – принципиально не читаю состав, чтобы не рушить магию.
– Пора искать нормальную работу, раз я теперь не один, — смеется Андрей.
– Мы можем стать трэш-блогерами, – предлагаю я.
– Или вместе побираться в переходах. Вообще, я подумал… может, вернусь в театр, — он проводит пальцами по волосам, — в конце концов, не думаю, что я еще чем-то хотел бы заниматься. Это тебе хорошо — ты язык знаешь, преподавать можешь.
– Это мое проклятие, — наливаю чай, — я хочу научиться танцевать. Хотя, наверное, поздно уже.
– Тебе тридцать два, а не семьдесят два. И даже в таком случае вряд ли было бы поздно.
Улыбаюсь. Потом смеюсь. Андрей подхватывает меня на руки, чтобы отнести в спальню. Я не чувствую ни страха, ни стыда — мне хорошо, быть может, впервые в жизни.
Андрей выше меня ростом шире в плечах. Я вообще рядом с ним ощущаю себя маленькой. Но не в плохом смысле.
Он меня любит.
Я чувствую это, когда он держит меня за руку, когда слушает, когда читает мне. Когда мы вместе лежим в кровати. Когда его тело полностью накрывает мое. Когда после я сижу на матрасе, а его голова покоится на моих коленках.
В нем странная спокойная сила, которую я никогда раньше не чувствовала ни в ком.
Вся моя жизнь — это Андрей и его знакомые, которые, услышав, что он хочет вернуться на сцену, сказали, что будут меня бесплатно угощать пивом по первому запросу, если это произойдет.
– Я сопьюсь, — говорю я, — лучше едой.
Неделя превратилась в месяц. Месяц — в два, затем и в три. Я ношу дома его футболки – у Андрея собрание маек с логотипами «Арии», «Короля и Шута», «Эпидемии» и «Iron Maiden». Половина выцвела от времени и стирок, а из-за размера сидят они на мне как короткие платья.
Днем (вечером у меня ученики) – учусь танцевать по видеогайдам. В первый же день собираю все углы, а потом сижу с разбитым лбом, пока Андрей обрабатывает ссадину.
– И что мне с тобой делать?
– Понять и простить, – предлагаю я.
В конце ноября, наконец, решаюсь забрать все свои вещи и отвезти в новый дом. Отказываюсь от очных учеников – найду в Митино новых. Квартире быстро нахожу жильцов: пара подруг из Дмитрова, решивших перебраться в столицу.
По дороге домой мама звонит впервые за три месяца. От крика сразу начинает болеть голова.
– Ты почему дома не живешь?! Анна Петровна тебя найти не может!
– А зачем я ей?
– Она твоя свекровь!
– Дважды бывшая — по разводу и по смерти.
– Ты ни на похороны не пришла, ни на сорок дней с ней не связалась! Ты вообще где шляешься?! Ни разу не пришла, не позвонила, я, может, уже в реанимации с инфарктом лежу?!
Решаю не юлить.
– Я у мужчины теперь живу. Переехала.
В трубке воцарилась тишина.
– Он очень хороший, — зачем-то говорю я.
И снова в ответ — тишина.
– Ладно, мам, я пойду. Если что, в моей квартире сейчас арендаторы живут.
– Ну ты и шалава, Варь. Гнилая, как и твой папаша.
Не успеваю ничего сказать. Говорят, материнское проклятие самое страшное — и хоть я уже давно решила, что мне все равно, нынешние слова бьют по самому больному.
Поднимаюсь в квартиру, открываю своим ключом. Андрей сидит на кухне и с кем-то разговаривает по телефону.
По обрывкам понимаю — с худруком. Слышу голос — какой-то приятный, интеллигентный, но Андрей кривится на каждом втором слове.
– Все успею выучить, как штык буду на репетициях.
– Взяли обратно? — спрашиваю я. Свет приглушен, что дает мне фору избавиться от последствий общения с матерью.
– Да, придется теперь становиться приличным человеком и переставать играть в переходах. А я так привык к легким деньгам и маргинальному образу жизни. Эй, что случилось?
– Со мной все нормально.
– Ага, прямо на лице написано, как у тебя все нормально. Рассказывай.
Жалоба превращается в гнев, затем в ярость. Андрей поддерживает каждое мое злое слово.
А когда я успокаиваюсь, вдруг понимаю, что он что-то давно хочет мне сказать.
– А у тебя что?
– У меня… ну… как бы сформулировать, — он непривычно для себя запинается, обычно Андрей изъясняется так, словно каждое предложение десять раз репетировал, — в общем… здесь такое дело… Выходи за меня.
Обалдело смотрю на Андрея.
– Мы знаем друг друга три месяца.
– Три месяца и одну неделю.
– Я встретила тебя по пьяной лавочке на Арбате.
– Ну я-то трезвый был, боялся, что уведут.
Сжимаю руки. Вспоминаю покойного бывшего — тот года два никаких телодвижений делать не хотел, пока все-таки мы с ним не расписались, и то мне казалось, что он это делает из каких-то эгоистических соображений. Детей тоже не хотел, говорил — подождем, куда торопиться.
– Слушай, Варь, знаю, как это выглядит и звучит, и если не хочешь — то ладно. Но я думаю, что… ну… хорошо у нас все будет. Правда. Чего ждать, нам не по восемнадцать лет.
– А ты детей хочешь? — вдруг спрашиваю я. — Ну вот мы поженимся, например, и решим вообще не ждать никакого светлого будущего.
Андрей молчит. Потом встает и открывает окно:
– Смотри, вот там школа, вот там еще одна. И еще. Есть чуть дальше неплохая, ближе к метро «Митино». Здесь детский сад, там поликлиника. Мои родители живут в Аристово, и, если я ближайшее время не притащу им внуков — они меня проклянут,— берет за руку, тащит в залу, — раз комната, одна комната, и вот сюрприз — три комнаты.
– Так, это я все поняла. А ответ-то какой?
– Я первый спросил.
– Нечестно.
– Да, хочу, — вздыхает Андрей, — правда.
– Ты меня знаешь три месяца.
– А, по-моему, всю жизнь.
– Ну и приторно прозвучало.
– Профессиональная деформация.
Вздыхаю. Потом обнимаю Андрея и утыкаюсь лицом ему в грудь. Он гладит меня по спине, а я бормочу: да, согласна.
Решаем не сидеть дома — уходим гулять. Мы бродим по микрорайону, заявляя всем, кто обращает на нас внимание, что мы женимся, таскаемся по лесу, поем песни, планируем дальнейшую жизнь.
– А знаешь, мне все время казалось, что за мной ходит какая-то злая тень, – бормочу я.
– Это тебе надо было психоаналитика захомутать, только они на Арбате не водятся.
– Очень смешно. Если бы хотела выйти замуж за мозгоправа, то сделала бы все, чтобы попасть в дурку.
Подмораживает — уже почти декабрь, и я мерзну даже в теплой куртке. Андрей замечает это и пытается увести меня домой, ну или хотя бы в какое-то плюс-минус адекватное теплое заведение. Но я отказываюсь.
Хочу встретить рассвет здесь.
– Как называется невеста, которая умерла до свадьбы? – шутит он.
– Андрей, смею вам напомнить, что уже была замужем.
– Слово «невеста» к половой неприкосновенности отношения не имеет.
Удивленно смотрю на жениха.
– Разве? Подожди, ну вроде «невеста» — невинная, нет?
Андрей качает головой.
– Невеста — неведомая. Она приходит в дом мужа мертвой. Ей даже делать ничего нельзя первое время, потому что она еще не ожила в новой своей роли.
– О как, — говорю я, — а почему мертвая?
– Свадьба — это инициация. Человек умирает в прежнем статусе и воскресает в новом. Поэтому свадьба похожа на похороны. И невеста умирает, как девушка, чтобы потом ожить на брачном ложе. Хотя, судя по тому, что ты отказываешь идти домой, ты максимально стремишься к тому, чтобы все-таки помереть.
Задираю голову, и на лицо мне падают первые снежинки.
Неведомая. Мертвая. Может, я так и не ожила с тех пор, как меня затащили в погреб.
А теперь я оживу.
Я буду живой. Я буду такой живой, какой никогда раньше.
В темноте едва различаю лицо Андрея, он наклоняется и целует меня.
Вдруг ловлю себя на мысли, что если все сложится, то именно в этом парке я буду гулять с ребенком и именно в этом парке искать подростка, который попал в плохую компанию и с непривычки перебрал выпивки.
Возвращаемся уже когда светает.
Андрей, не раздеваясь, заваливается спать. Он как-то говорил, что это еще с гастролей привычка — отключаться в полном облачении и с гримом, как только появилась минутка.
Все-таки у меня получается снять с него теплую кофту, после чего я поплотнее закрываю окна занавесками. В отличие от жениха, я не могу уснуть, если не помылась и не переоделась.
Оборачиваюсь и замираю.
Я надеюсь, что это игра света, что это моя собственная усталость. Но в том, что я вижу, я уверена так же, как в том, что мой отчим был законченным педофилом.
Черный человек тянет пальцы к шее Андрея, а бесформенное лицо чудовища смотрит на меня с первобытной ненавистью.
«Когда я вырасту, мы поженимся», — в голове моей шепчет собственный детский голос.