Голое тело мужчины болталось в воздухе. Веревка уже стянула горло, но тот был еще жив. Черная тень играла с ним, насмехалась, пугала.
Потом раздался хруст сломанной кости, и четырнадцатилетняя Варя впервые увидела смерть.
Черный человек наклонился и зашептал ей на ухо. Свое истинное имя, запретное, богомерзкое. Оно прилипло к Варе грязной соплей, которую никак нельзя было смыть и забыть.
Раздались шаги. Мама. Она в ярости взглянула налево, в темный угол, где только что стояла тень:
– Что тебе от меня надо?! Я все сделала! Я родила тебе ее, над ней и издевайся, ее очередь! Отстань от меня!
Долго еще убивалась мать над телом мертвого мужа; долго шли расспросы самой Вари — но та молчала. Уже давно поняла, что лучший ответ — это тишина. Не отвечай на обвинения, не отвечай на вопросы. Не отвечай на сочувствие. Молчи и смотри в пол.
Так научил Варю Черный человек.
Незримой тенью он шел за ней, пока не растворился в пространстве — как растворяется порошковое лекарство в теплой воде.
И всегда оставался рядом.
…Пальцы Черного человека проникают в самую плоть Андрея, единственного, кто меня любит по-настоящему и которого по правде люблю я.
Черный человек меня защищает, Черный человек меня бережет.
Сбережет и сейчас.
Одними губами шепчу: — Не тронь его. Не тронь.
Андрей начинает задыхаться. Из его горла вырывается звук так похожий на хрип из воспоминания о смерти отчима.
И тогда я открываю окно. Встаю на подоконник, широко расставляю руки.
Ну что, Черный человек…
Лови меня!
Черная тень отходит в сторону. Андрей перестает задыхаться.
– Я спрыгну, – говорю я, – Тронешь его, и я спрыгну.
Тень принимает условие. Качает головой. И исчезает.
В следующий раз тень не поведется на манипуляции. Она умнее, древнее, хитрее, чем я.
И тогда исчезаю я.
Убеждаюсь, что врачи доехали. Вспоминаю контакт матери Андрея и оставляю его им. Блокирую все номера — не надо меня искать. Во мне потусторонние гной и гниль. Я отравлю ими тебя, Андрей. Ты сам станешь черной тенью — наружу вылезут все самые неприглядные черты, о которых ты даже не подозревал.
Быть может, эгоизм? Или театральный нарциссизм? Кто знает, какая тьма в тебе сокрыта.
Со мной могут жить только монстры, потому что я сама — первородное зло.
…И снова я в квартире мамы. Снова рычит на меня кот по имени Васисуалий. Мать смотрит зло, будто я воплощение всех ее самых потаенных грехов.
— Что, напрыгалась по койкам? Приползла? Жить негде теперь? А я не пущу, головой было думать надо.
— Кто такой Черный человек? — спрашиваю я.
Мама смотрит на меня исподлобья.
— Мама, кто такой Черный человек? Ты знаешь, не молчи, ты должна знать! Когда отчиму сломало его тупую шею, ты разговаривала с кем-то. Ты сказала, что родила меня, чтобы от тебя отстали.
Молчит.
Когда учителя, отчим и соседи говорили, что я слишком взрослая, чтобы иметь воображаемого друга, ты говорила, что у тебя тоже такой был. Так расскажи мне, мама, кто он такой и откуда взялся!
Ведь мы лишь порождение прежних поколений: от дочери к матери, от матери к бабке, и так в огромной материальной цепочке доходим до той бездны бессознательного, где становится бессмысленным само понятие — человек.
Мама отворачивается. Ее обучили мастерству утаивания лучше, чем меня.
— Мама, а что случилось с моим отцом? С настоящим? Он еще жив? Или его тоже помножили на ноль?
При упоминании отца мама ломается. Через злую маску проступает живой человек.
И начинает свой рассказ.
… Конец восьмидесятых, начало девяностых: то самое, чему до сих пор нет слова в нашем языке. Тот жуткий, чернушный и безрадостный период, когда старое сломалось, а новому не нашлось места на руинах.
Юная Света жила со своей матерью, бабушкой и прабабушкой. Ее гоняли тряпкой за слишком короткие юбки и слишком высокие каблуки. Не давали поздно возвращаться с дискотек. Ругали за яркий макияж.
По улицам ходить было уже давно небезопасно, но юной Свете везло — пока однажды она не приглянулась слишком много о себе думающему парню на девятке. Тот преследовал ее, угрожал, хватал за руки, и когда Света поняла, что спасения не будет, то вспомнила о друге, что был у нее в раннем детстве. Он приходил спасать от пьяного отца — и Черный человек явился, чтобы от бандита на девятке осталась только голова.
Но Черный человек не ушел. Он не был спасителем или охранником. И когда Света познакомилась с отцом Вари, то тень пришла в бешенство.
— Он довела его прыжка из окна. Вытащил на поверхность все самые гнилые черты. И он сломался. Взял вот этот самый стул, на котором ты сидишь, и прыгнул.
Хочу спросить — был ли мой отец таким же, как отчим или пьяница-дед. Но знаю ответ и так: вероятнее всего, не был. Так же, как и Андрей не такой, как Михаил.
Встаю, выглядываю в окно. Мне кажется, где-то на краю сознания я помню, как это случилось. Как открылось окно и как тело ударилось об асфальт. Сколько мне тогда было? Год? Два?
— Я хочу съездить в Волоколамск, дай мне ключи от дома.
— Что, совесть проснулась, решила на семейное гнездо посмотреть? — зло цедит мать.
Можно огрызнуться в ответ. Начать спорить. Давить на жалость. Не делаю ни того, ни другого, ни третьего.
– Хочу съездить, проветриться.
– У зеркала возьми.
Беру тяжелую связку ключей и ухожу в ночь.