Шла зима. Мерзкая, темная, сырая, сама не понимающая, должна ли она быть холодной или нет. Андрею Маркову последние три месяца стали казаться наваждением — Варя исчезла в один момент, будто ее и не было. Никто ее не знал, никто ее не видел. Везде, где он мог бы с ней связаться, он был добавлен в черный список. А он даже не знал, где она жила. Не знал номеров ее родни и друзей, хотя в наличии последних сомневался.
Иногда в толпе казалось, что он ее видит – но каждый раз это оказывался кто-то другой, такой же комплекции и с такими же косами.
— Не пойму, ты дурак или романтик? — сказал Коля, коллега по театру, играющий «Короля и шута» на Арбате. — Что ты вообще про нее знал?
Андрей не стал говорить, что знал о ней гораздо больше, чем адрес или номера родственников. И, возможно, знал то, чего не знал никто.
А еще он видел тень.
В тот момент он подумал, что с ним случился сонный паралич. Существо сотканное из черной земли и праха схватило костяными пальцами его сердце и наполнило могильным холодом.
А потом Варя приказала тени остановиться. Раскрыла окно, сказала, что иначе спрыгнет. И чудовище подчинилось.
Сама же девушка исчезла, оставив Андрея на попечении медбрата, который настаивал на госпитализации так, будто от этого зависело, не придет ли за ним его собственная тень.
Другой бы сказал, что все это помрачение рассудка. Горе, депрессия, усталость. Да и в конце концов, Андрей к тридцати пяти годам перестал спорить с тем простым фактом, что психика у него достаточно подвижная – иначе не смог бы стать актером и надевать по десятку личин на потеху публики.
Нет, все это было на самом деле. Была тень. Было чудовище. Была Варя, командующая этим монстром, будто чародейка или колдунья.
Когда-то Андрей подвел другую девушку. Не спас. Дал морю ее забрать.
И второй раз он этого не допустит.
Он не даст подземной хтони забрать Варю.
Я хожу по холодному дому, сама готовлю на старой электрической плитке. Здесь сыро и мерзко, но мне некуда больше идти.
Не работаю. Нет интернета, да и были бы деньги, их не на что тратить. Изредка хожу в сельпо, беру буханку хлеба и дешманский йогурт. Здесь никого нет, кроме меня – сектор частично заброшен, а частично низведен до места летнего отдыха. Я здесь одна.
Продавщица однажды спросила, где я живу, и я легко соврала, что осталась без работы и жилья, поэтому перебралась в домик прабабушки на окраине Волоколамска. Похоже на правду.
Давно не видела себя в зеркало – да и не хочу смотреть.
Черный человек не дает мне далеко уйти. Он вечно рядом со мной. Я его собственность, его друг. Он говорит идти в погреб — и я иду. Говорит ложиться — и я ложусь.
Он нуждается в еде – и я готовлю ему как верная спутница. Отдаю ему будто древнему богу первую ложку и первый глоток. Все, к чему Черный человек прикасается, моментально обращается в прах.
Я наказана. Знаю за что. У меня нет детей, нет дочери, которая бы обеспечила следующее звено в бесконечной долгой цепи. Черный человек не может довольствоваться одной подругой — он меняет нас, когда мы становимся старше и не можем отдавать ему жизненную силу. А я призвала его на помощь, не подумав, что мне нечего ему отдать.
Ведь в моем поколении мало у кого есть дети в тридцать два.
Он показывает мне дальний участок — там видны остовы старого дома. Он будто парит, растет на останках своего предшественника, и так слой за слоем, век за веком.
Материнская община.
Черный человек приказывает мне сесть — я сажусь на мерзлую землю. Чувствую силу, что исходит из глубины веков. Хтонические силы, древние, страшные, бессознательные.
Растворяющие.
Вижу поселение на холме. Ощущаю глубокую, невероятную древность. Вижу существо, вылезающее из земли. Пальцы загребают грязь, по голове ползают черви. Хранитель. Хозяин. Тотем.
Идолище.
Вижу женщину, взывающую к небу. Моя праматерь, начало той самой долгой цепи. Кто она? Жрица? Ведьма? Шаманка? Просто маленькая древняя женщина, нуждающаяся в помощи?
Имя тени ползет туманом по земле и касается меня как змейка в траве.
Черный человек смотрит на меня, и я видна ему вся: все мои мысли, все мои страхи, все мои планы. Неужели я думала, что смогу ему противостоять — ему, сотканному из первобытной тьмы? Неужели я думала, что я первая такая умная, кто решил, что с чудовищем надо встретиться на его земле?
Я принадлежу ему. Я должна ему. Он выполнил свою часть наперед — теперь же моя очередь.
Черный человек не убил Андрея лишь потому, что я бросила его. Но он умрет. Умрет, как мой отчим, умрет, как мой первый муж, умрет, как мой биологический отец, и кто знает, сколько еще людей. Если я посмею вернуться.
А так он выживет. У него все будет хорошо. Потому что я не вернусь. Я останусь здесь, в этом доме, вдали от города. Я стану сумасшедшей одинокой старухой, у которой нет даже кошек, ибо нечистая сила не пустит их в дом. Я стану единым целым с этими стенами, стану прахом и уйду в землю.
Меня никто не вспомнит. Никто обо мне не заплачет. Я ничего не достигла и ничего не достигну.
Смотрю на тень с вызовом, и та будто отшатывается — у меня здесь есть власть. Слабая, жалкая, власть женщины в патриархальном обществе: финальное слово, право вето, неожиданное и жестокое.
Я могу закончить историю на себе. Черный человек останется со мной до конца моих дней, но некому будет его унаследовать.
Я не рожу дочерей и не отдам их. Я позволю испить себя до дна, как никто до меня не сумел.
И тогда Черный человек приходит в ярость, и призрачные пальцы проходят сквозь мою кожу. Тень копошится в нутре, беспардонно и злобно, как насильник, лапает беззащитное тело.
Я больше не принадлежу себе. Я — кукла на веревочках, безвольная и бесцельная. Встань, иди, сядь, замри. Закрой дверь. Не выходи. Никогда и никуда.
Пытаюсь порвать связывающие нити, но не могу. Я становлюсь безвольным наблюдателем, пока мое тело шагает обратно в дом, идет по скрипучим половицам.
Крышка погреба открывается сама собой, и ноги несут меня вниз.