Вылезать из погреба наружу больно. Мои пальцы в кровь, в горле застрял кашель. По спине катятся струйки пота. Ботинок на мне нет – ноги мерзнут на зимнем воздухе.
Подо мной обламывается гнилая ступенька, едва не падаю внизу, но внезапно меня хватают крепкие руки и вытаскивают наружу.
У Андрея разбита голова, куртка порвана. Он обнимает меня, гладит по голове и по спине. Его кожа теплая, а дыхание горячее.
И самое главное – он живой.
– Пошли отсюда, – Андрей быстро выводит меня наружу, и я понимаю, что дом тлеет. Он еще не горит, но внутри стелется дым. Как будто древесина начала полыхать из собственной сердцевины.
Черный человек, ослабленный, лишенный власти, осмеянный и преданный, жалкой тенью появляется в проеме. Он рычит, пытается вырваться, но не может – деревянный домик, его опустевшее капище, не дает пройти даже во двор.
У Черного человека больше нет власти в мире живых.
Дом охватывает пламя. Внутри раздается искаженный крик – Черный человек заперт внутри. Я знаю, что огонь его уничтожит – может, он и был привязан ко мне, но его источник, его логово все эти годы были именно тут.
В конце концов, что такое дракон без своей пещеры?
От дыма становится тяжело дышать. Рушатся балки, они хоронят под собой мое детство и юность, грехи матерей и вину отцов.
Прощай, Черный человек!
Огонь гаснет так же быстро, как и начался. От дома ничего не остается, только обугленный скелет пожарища.
– Ты же босая, – ругается Андрей и пытается снять с себя свои ботинки, но я иду по снегу к пепелищу.
И начинаю танцевать.
Андрей вздыхает, снимает порванную куртку. Я беру его за руки, и он присоединяется ко мне – мы двигаемся в полной тишине, под ногами хрустят снег и головни.
И нас никто не видит.
Глубокой ночью выбираемся к людям. Андрей все-таки заставляет меня надеть его ботинки и сам идет босой до автостанции.
Ощущаю пустоту в сердце. Тьма была такой органичной моей частью – или же гниль, как в ярости кричала на меня мама – что теперь там пустота, и я не очень понимаю, чем буду ее занимать, да и смогу ли отпустить то, что случилось.
Это большое заблуждение, что, победив монстра, ты идешь дальше – так бывает только в сказке про инициацию, ведь там чудовище не более, чем ритуал. А когда монстр – настоящий, то одна только память о нем может убивать.
Мы приезжаем в Москву рано утром. От нас обоих пахнет копотью, Андрей еле идет, да и я слишком истощена. В молчании добираемся до квартиры.
Так же молча пьем горячий чай, по очереди моемся. Я долго рассматриваю себя в зеркало в спальне. Вижу будто незнакомку – неопрятные черные косы, зеленые глаза. Беру ножницы и отрезаю космы: они падают на пол как две мертвые змеи.
Потом надеваю выцветшую футболку – на ней едва видно принт, но, кажется, раньше это был «Герой Асфальта» и залезаю под толстое зимнее одеяло.
И проваливаюсь в долгий сон.
Мне снится пустое капище, которое покинули старые боги. В руках у меня меч, а над головой жужжат пчелы.
Просыпаюсь под вечер следующего дня. Андрей отошел за продуктами, а я сижу на кровати в полном непонимании, какой сейчас день, месяц и год.
Понимаю, что меня разбудило – смартфон грустно вибрирует звонком.
Мама.
Беру трубку. В динамиках причитание, что сгорел деревенский дом, но я уверена, мама радуется.
В конце концов Черный человек издевался и над ней.
– Мама, – тихо говорю я, – он больше не придет. Его нет. Огонь все пожирает, даже темноту.
– Что ты несешь вообще, – звучит почти беззлобно.
– Знаешь, мама, я никогда тебя не прощу за то, что меня не защитила, но мне очень тебя жаль. Нельзя вырасти нормальным человеком, когда над тобой издеваются монстры.
Мать бросает трубку.
Сажусь на пол, обнимаю руками колени.
И вдруг начинаю плакать.
Я не плакала много лет, с самого раннего детства, разучилась. И вот теперь реву.
В таком состоянии меня находит Андрей. Он не пытается меня утешить, или убедить, что не о чем плакать. Просто сидит рядом.
– У тебя синяк под глазом, – всхлипываю я.
– А ты постриглась так, будто собралась в китайскую армию.
Слезы сменяются смехом.
Неведомая и мертвая – я наконец-то становлюсь окончательно живой.