В Хоупдейле дождь не заканчивается – он просто меняет силу. Иногда стучит по крышам так, будто хочет пробить их насквозь. Иногда превращается в мелкую морось на волосах.
Колледж Хоупдейла похож на стеклянный дом. В нем все видно: кто с кем сидит, кто кому улыбается, кто стоит у шкафчика слишком долго. Единственное, чего не видно, – как кому-то плохо. Люди смотрят сквозь стекло и делают вид, что это отражение.
Я поднимаюсь по ступеням, прижимая рюкзак к груди. Плечи сведены, взгляд в пол. Незаметность – мое главное оружие. Если тебя не видят, значит, тебя не трогают. По крайней мере, мне хочется в это верить.
В холле пахнет мокрой шерстью и дешевым кофе. Несколько студентов оборачиваются, но тут же теряют ко мне интерес — серая мышка, именно так меня называют с первого курса. Я давно привыкла к этому взгляду: скользнул и погас, будто я часть стены.
– Ариадна!
Голос Кэтрин Моррис звучит по всему холлу. Я не оборачиваюсь и иду дальше, к лестнице. Может быть, она зовет кого-то другого? Может быть, сегодня мне повезет и меня не тронут?
– Ты что, оглохла?
Она догоняет меня в три шага. Высокая, с идеально уложенными волосами, в пальто, которое стоит как моя стипендия за пять лет. За ней – две ее тени, Джессика и Миранда, с одинаковым маникюром и одинаковыми улыбками. В этих улыбках нет вежливости. Только привычка смотреть на кого-то сверху вниз.
– Ты ведь помнишь, что сегодня физкультура? – Кэтрин наклоняет голову, и ее улыбка становится чуть шире. – Или ты решила пропустить? Опять?
Я молчу. Отвечать ей бессмысленно – она всегда найдет, за что зацепиться. Если я скажу, что помню, она спросит, почему я такая скучная. Если скажу, что это не ее дело, она устроит спектакль. Молчание – единственное, что я могу себе позволить.
– Как всегда молчишь, – вздыхает Кэтрин. Господи, какая же ты скучная. Ладно, мышка, увидимся в раздевалке.
Она уходит, и ее свита следует за ней, хихикая. Я выдыхаю. Облегчение держится ровно до того момента, пока я не вспоминаю про раздевалку.
Физкультура проходит в старом спортивном зале с высокими окнами, за которыми все так же моросит дождь. Мы играем в волейбол. Точнее, остальные играют, а я лишь делаю вид, что участвую: стою в углу, стараюсь не попадаться под мяч и не встречаться ни с кем взглядом. Мистер Хьюз не обращает на меня внимания. Я слишком неловкая, чтобы быть полезной, и слишком тихая, чтобы создавать проблемы.
Наконец-то свисток и все тянутся в раздевалку. Я специально медлю: пью воду, перевязываю шнурок, делаю вид, что ищу что-то в рюкзаке. Мне нужно, чтобы большинство девушек уже ушли. Тогда я смогу спокойно переодеться. Быстро и без лишнего внимания. И главное – без Кэтрин.
План почти срабатывает.
Когда я захожу в раздевалку, там почти пусто. Почти. Кэтрин сидит на скамейке, закинув ногу на ногу, и лениво листает телефон. Джессика и Миранда стоят у шкафчиков, перешептываясь. Они не ушли, а ждали меня.
– Ну, наконец-то, – Кэтрин поднимает голову. – Я думала, ты решила ночевать в зале.
Я иду к своему шкафчику, стараясь не смотреть на них. Влажная футболка липнет к спине. В раздевалке пахнет резиной, потом, хлоркой и чужими духами.
– Ариадна, – Кэтрин произносит мое полное имя с нарочитой нежностью. – У меня к тебе вопрос.
Я не отвечаю. Открываю шкафчик, делаю вид, что ищу футболку.
– Ты когда-нибудь думала о том, чтобы… ну, не знаю. Изменить что-то? – Она встает и подходит ближе. – Например, начать мыть голову? Или купить нормальные джинсы? Или хотя бы перестать выглядеть так, будто ты сейчас расплачешься?
Джессика прыскает. Миранда медленно поднимает свой телефон, чтобы начать снимать. Я вижу ее отражение в металлической дверце шкафчика.
– Я не…
– Что? Я не слышу. – Кэтрин встает прямо за моей спиной. – Говори громче, мышка.
Я медленно поворачиваюсь к ней. В горле стоит ком, но я заставляю себя посмотреть ей в глаза и тихо произношу:
– Оставь меня в покое. Пожалуйста.
– Оставить в покое? – Кэтрин оглядывается на подруг. – Вы слышали? Она хочет, чтобы ее оставили в покое.
Джессика смеется. Миранда делает шаг ближе, чтобы мое лицо попало в кадр крупным планом.
– Ариадна, милая, – Кэтрин наклоняется ко мне, – мы же просто хотим тебе помочь и показать, как выглядит нормальная жизнь. Ну, знаешь, без этих твоих… вещей из секонд-хенда. Господи, где ты взяла эти штаны? На помойке?
Она делает шаг вперед, и я отступаю назад, упираюсь спиной в шкафчик. Металл холодит даже через ткань футболки.
– Скажи хоть что-нибудь, – требует Кэтрин. – Ну? Или ты только и умеешь, что молчать?
Я стою у своего шкафчика и не шевелюсь. Может, это поможет мне стать невидимой?
– Ты собираешься отвечать? – торопит меня Кэтрин.
Но я упрямо молчу… Не потому, что у меня нет слов, а потому, что если открою рот, то расплачусь. А они только этого и ждут.
– Ладно, – она пожимает плечами. – Тогда мы просто запечатлим момент для истории.
Она кивает Миранде. Та наводит камеру прямо на меня.
– Улыбнись, мышка, – тихо произносит Миранда. – Ты же не хочешь, чтобы чтобы все подумали, что ты совсем конченная?
– Ну же, – Кэтрин наклоняется ближе. – Скажи: «Я – серая мышь». Давай.
– Я…
Слезы все-таки наворачиваются. Я чувствую, как лицо горит, как дрожат руки. В зеркале на стене я вижу себя: бледная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. Жалкое зрелище.
– Продолжай: «Я – серая мышь», – повторяет Кэтрин.
Я не выдерживаю. Проталкиваюсь мимо Кэтрин, задеваю плечом Миранду и выбегаю в коридор. За спиной слышится смех и голос Джессики:
– Беги-беги, неудачница!
Я бегу не к выходу из колледжа, а туда, где меня точно не станут искать. В библиотеку.
Библиотека Хоупдейла – единственное место, где я чувствую себя в полной безопасности. Высокие стеллажи, запах старой бумаги и тишина, которую никто не нарушает. Миссис Пайпер, библиотекарь, кивает мне с едва заметной улыбкой на лице, когда я вхожу, и отворачивается к своим бумажкам. Она не спрашивает, почему я в спортивной форме и с мокрым лицом. Наверное, ей просто неловко. Или она давно поняла, что такие вопросы ни к чему хорошему не приводят.
Я прохожу в дальний угол, сажусь за стол и прижимаю руки к груди. Слезы уже высохли, но внутри осталась странная пустота – ледяная, звенящая дыра. Я смотрю на телефон. На экране – сообщение от Миранды. Видео. Я убираю мобильный в карман спортивок и понимаю, что мне нужно чем-то занять голову и руки.
Я встаю и иду вдоль полок, хотя знаю здесь каждый корешок почти наизусть. Миссис Пайпер уходит к стойке выдачи – кто-то пришел вернуть книги. Я слышу, как скрипит тележка, как шелестят страницы.
И именно тогда замечаю дверь в закрытую секцию. Она приоткрыта совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я увидела темную щель. Миссис Пайпер, видимо, выносила коробки и не закрыла замок до конца.
Я знаю, что туда нельзя. Но я также знаю, что Кэтрин обычно не заходит в библиотеку. Если я спрячусь там, меня не найдут. Хотя бы на полчаса.
Я оглядываюсь и вижу, что Миссис Пайпер занята у стойки. Толкаю дверь и проскальзываю внутрь.
В комнате пахнет застоявшейся пылью и воском. Свет проникает через маленькое окошко под потолком, выхватывая из темноты полки с книгами в кожаных переплетах. Здесь тише, чем в основном зале. Даже дождь кажется дальше.
Я провожу пальцем по корешкам. Учебники по истории, сборники стихов, старые журналы. Ничего интересного. Уже собираюсь уйти, когда взгляд цепляется за тонкую тетрадь в черной обложке без названия. Она лежит на самой нижней полке, наполовину задвинутая за другие книги, будто ее хотели спрятать, но не успели.
Достаю тетрадь и открываю первую страницу. Почерк аккуратный, выцветший. Чернила серо-коричневые, как засохшая кровь.
«Если ты читаешь это, значит ты тоже чувствуешь, что мир всегда против тебя».
Я замираю. Переворачиваю страницу за страницей. Записи датированы девяносто восьмым годом. Владелицу тетради звали Элизабет, и она писала о том, как над ней издевались – изощренно, невыносимо. Почти теми же словами, которыми я могла описать все свои дни в этом городе.
«Они смеются, потому что я всегда молчу, но если я скажу хоть что-нибудь, то станет еще хуже. Когда это уже прекратится?»
Я сажусь на пол прямо между полками и читаю дальше. Почерк становится неровным, буквы цепляются друг за друга, словно Элизабет писала в темноте.
«Есть один способ перестать быть такой никчемной. Я нашла его в старом журнале, который стащила из закрытой секции в библиотеке...»
На следующей странице оказалось описание какого-то странного ритуала. Он выглядит до смешного простым: свеча, зеркало, круг мелом на полу и слова, которые нужно произнести трижды. Никаких жертвоприношений. Никакой крови. Только слова, которые язык отказывается произносить, и фраза, выведенная в конце аккуратным почерком.
«Сделка скрепляется согласием».
Я закрываю тетрадь и сую ее в рюкзак, даже не думая о том, что беру чужое. Наверное, верну завтра. Или послезавтра. Или никогда.
Выйдя из закрытой секции, я прикрываю дверь точно так же, как было до моего проникновения, и направляюсь на выход.
Домой я добираюсь без приключений. Дождь наконец стих, но небо все еще серое.
Дома пусто. Лиам, мой старший брат, как всегда, пропадает со своей девушкой, а родители как обычно задерживаются на работе.
Я не включаю свет в коридоре и поднимаюсь к себе.
В комнате пахнет моими духами. Я запираю дверь, сажусь на пол, прижавшись спиной к кровати. В окне отражается моя комната: темные обои, разбросанные тетради и я сама. Даже отражение выглядит так, будто его нарисовали карандашом и забыли раскрасить.
Я достаю тетрадь Элизабет и еще раз перечитываю ритуал. Потом открываю ящик стола. Огарок свечи остался после отключения электричества. Мел для рисования когда-то подарили мне на день рождения, хотя я не рисую. Маленькое старое зеркало на тонкой ножке стоит на полке – мамино, из тех, что ставят на туалетный столик.
– Это глупо, – бормочу я себе под нос.
Но видео на телефоне все еще существует. Кэтрин все еще смеется где-то в своем идеальном мире.
Я черчу мелом неровный круг. Ставлю в центр зеркало и зажигаю свечу. Пламя дергается, и на секунду кажется, что все звуки в комнате пропадают.
– Просто попробую, – шепчу я.
Я произношу слова из тетради трижды. Ничего не происходит. Свеча горит все так же ровно. Зеркало отражает мое глупое, испуганное лицо. Я чувствую себя идиоткой. На что я вообще надеялась?
– Сижу на полу, в пижаме, пытаюсь вызвать демона из старой тетради. Браво, Ариадна, – говорю я вслух.
Я тянусь, чтобы задуть свечу, и тут пламя гаснет само.
Комната погружается во тьму. В этой темноте мое отражение в зеркале улыбается. Не я, а оно.
– Что за…
Со всех сторон раздается тихий смех. Он мягкий, почти ласковый и от этой ласковости становится страшнее, чем от любого крика.
– Ну, наконец-то, – произносит голос. – Я уже начал думать, что ты не решишься на это.
Свет в комнате вспыхивает сам – холодным белым сиянием. Я зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, в центре начерченного круга стоит он: высокий, темноволосый и слишком красивый, чтобы быть настоящим.
На нем темный костюм, будто он только что вернулся с похорон, о которых никто не объявлял. Кожа кажется бледной до синевы, а глаза – серыми, как ночное небо без звезд.
– Кто ты? – выдыхаю я.
– Тот, кого ты звала, – говорит он. – Тот, кто слышит, когда мир делает вид, что ничего не случилось. Меня зовут Адагон. Но ты можешь называть меня как угодно. Пока мы не закончим сделку, имена не имеют значения.
– Этого не может быть. Тебя не существует! Я не верю…
– Люди редко верят, – соглашается он. – И все-таки зовут меня. Это очень мило с вашей стороны.
Он делает шаг вперед, и мел под его ботинками рассыпается белесой пылью. Я хочу отступить, но тело не слушается.
– Желание, – говорит Адагон. – У тебя есть желание, и оно мне нравится. Идеальное начало для заключения сделки.
– Я не буду ничего подписывать, – говорю я громко, стараясь, чтобы голос не дрожал.
– Ты уже впустила меня и этого достаточно.
Он протягивает руку. Ладонь раскрыта, пальцы длинные, бледные. В зеркале на полу отражается не он, а что-то другое: мрачное, с крыльями, сложенными за спиной.
– Скажи вслух, чего ты хочешь, – просит он.
Я смотрю на него, на тетрадь Элизабет, на свое отражение в окне, которое сейчас кажется каким-то чужим.
– Я хочу стать той, кем мечтала быть всегда, – говорю я.
Адагон смотрит на меня так, будто уже увидел все мои будущие ошибки и заранее нашел их восхитительными.
– Хорошо, – отвечает он.
И в комнате снова становится темно.