Ничто не может двигаться быстрее света, но это еще не значит, что нельзя попасть из пункта «А» в пункт «В» раньше, чем свет.
Единственное, чего я хотел — умереть в одиночестве. Моя ошибка, команда не виновата. Ожидание приговора подобно падению в черную дыру — вон она, спасительная сингулярность, кажется, сейчас уже конец, но… Старик Эйнштейн здорово все придумал: Пространство-время, время-пространство — континуум. Резиновая вселенная — чем ближе, тем дальше, чем быстрее, тем дольше. Пространство искривляется, время растягивается, а я, кажется, поседеть успел, пока судья готовился зачитать приговор. Готовился, но не зачитал.
— Коммодор Эви, вы сожалеете о содеянном? — спросил он.
— Да, сожалею, — ответил я.
— Вы хотели бы вернуть все на круги своя, пожертвовав своей жизнью и жизнями экипажа?
Вот это вопрос… свою — легко, но команда… Арч, Клана, да все — смотрели на меня и умоляли сказать «да». А я медлил. Как будто это и впрямь возможно…
— Да. Да, хотел бы.
Теперь молчал судья. Снял парик, поднялся, беспристрастная маска исчезла с его лица — уже не каратель, а простой человек — старый и очень усталый.
— Я должен приговорить вас к смерти, ибо случившееся ужасно. Но хотел бы помиловать, ибо вы до последнего старались избежать трагедии. Увы, ни то ни другое погибших не воскресит. Ваша команда свободна, коммодор. Пусть идут домой, попрощаются с родными. Времени им совсем немного. Может, вовсе нет.
— А я?
— А вам, коммодор, предстоит полет. Последний.
* * *
Профессор Уотт сидела в кресле пилота — моем кресле. Шизанутое очарование с испепеляюще-ласковым взглядом. Убил бы. Или женился, а после первой брачной ночи махнул на околосветовой в командировку — за край галактики куда-нибудь, чтобы вернуться, а она уже старуха дряхлая.
— Ну, привет, — улыбнулся я.
Интересно, достаточно эта улыбочка на оскал похожа?
Достаточно. Во всяком случае, Уотт презрительно фыркнула, сморщив носик, будто от меня дерьмецом попахивает, и
демонстративно вылетела с палубы. Что-что, а скучать в последние дни жизни не придется — только я, она и открытый космос.
На старт…
Уотт заговорила первая. Через три дня.
— Коммодор, вот скажите, почему вы такой козел?
Очаровательна — все три дня в ложементе провалялась. Ну, не приучена девочка к перегрузкам, что сделаешь. А я — все три дня ухаживал. Кормил едва ли не с ложечки, до туалета провожал… Абсолютно беспомощна и абсолютно независима.
— Вопрос риторический, надо полагать? Ну же, признайтесь, профессор, что бы я ни ответил, вы ведь все равно не поверите, а?
Я склонился над ней — губы к губам, но не слишком близко. Чтобы ей удобно было пощечину влепить, если захочет.
— Что вы, коммодор, самое время исповедаться, в вашем-то положении. Я не священник, увы, но с удовольствием выслушаю.
Вот стерва… по самому-то больному месту. Улыбаться, как ни в чем не бывало, становится все труднее.
— Поздновато для исповеди. Меня отпевать впору, милая профессор. Но ваше любопытство, так и быть, удовлетворю: козлом я стал ради вас.
Пощечина приятно согрела щеку. Не сильно ударила — так, приласкала. Этот раунд за мной. И улыбка уже не вымученная, а самая что ни на есть настоящая.
А как приятно после той пощечины массировать ей ступни… Вся прелесть в том, что сама она этого сделать не может. И отказаться не может — не рассчитан человеческий организм на длительные перегрузки. Кровь застаивается. Омертвение тканей, протезы. Сейчас Уотт, кажется, на грани. Выбирает, что лучше — послать меня подальше или сохранить свои очаровательные ножки. Жаль, лица не вижу.
— Я у ваших ног, профессор, — сказал я выстраданным театральным голосом. — В последний раз, к превеликому сожалению… а вы? Вы сожалеете?
— Я рада, — прошипела она.
— О да, понимаю. — Я осторожно надевал на нее ботинки. Перегрузка ошибок не прощает, малейшая оплошность причинит боль. — Предварительный разгон скоро закончится, спасительная невесомость подарит вам свободу и миллион возможностей придушить меня спящим.
— Я не убийца.
— Разве? — изобразил удивление. — Разве не цель нашего полета — уничтожить меня? Разве не ваша идея — обменять жизни команды на жизни погибших?
Перегнул палку, ой как перегнул… Уотт лежит, закусив губу. Еще одно неосторожное слово, и возненавидит. По-настоящему возненавидит, и это уже не игра в непримиримых врагов. Я просто ушел. Это трусовато, но лучшее что можно было сделать.
Интересно, считает ли она меня убийцей? Меня — убийцей. И кем я сам себя считаю… до суда все было просто. Да, виновен, да, признаю. А потом какой-то профессор Уотт придумал, как все исправить — путеводную звезду указал. Я представлял чокнутого старикашку, а увидел ее…
Когда-нибудь, да, когда-нибудь, позже, возможно перед самой смертью, но обязательно скажу спасибо. За все — и за надежду, что подарила, и за веру — я ведь действительно верю, что можно все исправить, и, конечно, за то, что ненавидит. И ненависть эта дороже всякой любви. А еще, скажу спасибо за то, что позволила так же нежно ненавидеть себя, за то, что снится она, а не гибнущая планета, за то… за все.
«Профессор Уотт, спасибо» — нет, не так. Конечно, у нее есть имя, и начинается на «Э». В протоколах так и значится, «Э. Уотт».
Пара движений глаз, и нужные документы развернутся, зависнут перед лицом, но… не хочу так, это все равно, что подглядывать. Сама скажет, если захочет. Или спрошу, а может, просто скажу: «Спасибо».
Я мог бы одним махом вырубить движки — такой кайф, из перегрузки мгновенно попасть в невесомость, и знать, что Уотт из-за этого перепада наверняка стошнит, но… сбавляю мощность постепенно, растягивая удовольствие на целый час. Впрочем, нервы сдали раньше — едва ускорение сравнялось с g, движки потухли, захлебнувшись плазмой, размазанная по креслу задница спружинила, выбросив вверх.
Я дождался, пока потолок приблизится достаточно, чтобы шаркнуть пальцем, придав себе самое незначительное ускорение из возможных. Торопиться некуда, но проверить, как там профессор, стоит.
Уотт беспорядочно кувыркается посреди кубрика, окруженная облаком капелек-слезинок. Подлетел, обнял, закружился вместе с ней. Форма намокла. И снаружи — собрав на себя все слезы, и внутри — впитав проступивший пот. Зябко, мурашки по телу. От холодного, прилипшего к спине тельника, от ее горячего дыхания.
— Убирайтесь… — прошипела она, прижавшись сильнее.
* * *
Следующие сутки корабль летел по баллистической траектории, а Уотт делала все, чтобы наши с ней траектории не пересекались. Сам все испортил — не стоило ее целовать.
— Коммодор, надеюсь, сегодня вы не станете распускать руки? — Уотт влетела на палубу за считанные секунды до начала маневра.
Хотел съязвить, что вчера она не очень-то и против была, но съязвил по-другому:
— Что вы надеетесь увидеть, профессор? Черную дыру?
И демонстративно закрыл глаза. Во-первых, смотреть и правда не на что, а во-вторых, слишком хорошо знаю, что будет дальше.
Пронзительно взвоет генератор, выходя на рабочую частоту, вокруг корабля сформируется линза Доплера — почти нереальная субстанция, что делает волновую функцию краснее в одном полупериоде, тогда как другой сдвигается в фиолетовую сторону. Точки звезд расплывутся, превратившись в коротенькие радужные черточки. Вот, пожалуй, и все, что можно увидеть глазами.
Впрочем, свет как раз наименее подвержен влиянию линзы. Другое дело быстрые частицы, которыми кишит межзвездное пространство. У каждой своя функция, но прелесть линзы в том, что как бы ни летела частица, ее траектория изменится. И все они сойдутся в одной точке — прямо по курсу.
Вот взять, скажем, профессора Уотт и разогнать до скорости света. Теоретически, размер уменьшится до нуля, а масса возрастет до бесконечности. А на практике, Уотт, моя ненаглядная Уотт, превратится в черную дыру.
Так примерно и линза работает — коллайдер, буквально по частице собирающий точечную сингулярность. Размер не больше атома водорода, и существовать она может разве что в фокусе. Сформировав единичную дыру, линза деформируется, а вместе с ней сингулярность, и вот уже между пунктами «А» и «В» натянута «струна». Самую малость нарушить фокус линзы, и струна превратится в тоннель. Вне пространства, вне времени.
Для меня — ничего не изменится. Та же палуба, та же профессор в дальнем кресле, но сторонний наблюдатель увидит, как корабль исчезает, вытягиваемый гравитацией в «спагетти». А вместе с ним вытягивается и линза Доплера. В нужный момент компьютер чуть размоет ее фокус, и «спагетти» вновь станет кораблем, но уже на другом конце тоннеля. Вот ведь как — в старину разве что герои сказок могли в иголочное ушко протиснуться, а сейчас сквозь него вполне может пролететь космический корабль. Все дело в скорости — чем она больше, тем размеры меньше.
— Только представьте, мы с вами едины, — сказал я, — материальная точка.
Уотт промолчала.
— Четыре часа субъективного времени, профессор, чему вы собираетесь их посвятить?
— Не знаю, — она не огрызнулась, не прошипела, просто ответила.
Я открыл глаза. Вроде все как обычно, единственное, чего не хватает — крохотного светящегося колечка впереди, но боже, как его не хватает… Всегда прямо по курсу была звезда — ее свет, искривленный гравитацией тоннеля, и был колечком. Сейчас — ничего. Чернота, пусто.
— Мужчина, женщина и четыре часа субъективного времени, — Уотт смотрела вперед, в пустоту. — Коммодор, хотите меня?
И сидит, как сидела — ни один мускул на лице не дрогнул. Я предпочел смолчать, а она, поняв это, продолжила:
— Я даже могу кричать и сопротивляться, если это вас заводит.
— Увы, профессор, я слишком дорожу вами, чтобы испортить память о себе.
Она улыбнулась. В первый раз Уотт улыбнулась мне — грустно, вымученно — кричать хотелось от такой улыбки, или головой о стену.
— Какой вы все-таки эгоист, коммодор, — сказала она. — Хорошо, будь по-вашему. Хотя, я бы предпочла запомнить вас насильником. Это лучше, чем всю жизнь скорбеть по благородному рыцарю. Конечно, если спустя четыре часа я еще буду существовать.
Карна и Желя — две сестрички, вековечные плакальщицы, божества погребального обряда. Черными птицами они летят за всяким войском, выступившим в поход. Кара и Жалость. Две черных дыры почти равной массы кружатся в бешеном вальсе. И между ними — плоскость Уотт. Если профессору и суждено умереть, так не от скромности.
Хотя она молодец, конечно — предсказала теоретически, что горизонт событий можно пересечь дважды, и нашла закуток вселенной, где можно рискнуть, подтвердив теорию практикой.
— Скажите, профессор, зачем вы со мной полетели? К чему этот риск? Дома вы или на корабле — что меняется?
— Я меняюсь, — ответила Уотт, — и вы, коммодор, тоже меняетесь. Я восхищена. Курс проложен идеально, расчетная высота соблюдена. А ведь вы могли бы смухлевать… Малейшая неточность, в пределах погрешности измерения, коммодор, и вы бы жили. А я — была бы вашей.
Она говорит правду, или это очередная пытка?
Горизонт событий — грань, откуда нет возврата. Область возле черной дыры, где гравитация становится всесильна. Однажды пересек его, и все — по-прежнему будет казаться, что свет расходится в разные стороны, а на самом деле ничто не вырвется из ловушки — исход один: сингулярность, коллапс. Но там, за горизонтом, время идет вспять.
Плоскость Уотт на самом деле и не плоскость, а сложная поверхность с количеством измерений более четырех. Лезвие бритвы — неустойчивое равновесие между Карой и Жалостью. Шаг влево, шаг вправо — обычный человеческий шаг, и все… одна из дыр перетянет одеяло на свою сторону — падение не остановить. Но строго в плоскости проскочить возможно. Теоретически.
Пересечь горизонт событий, пройти сквозь точку Лагранжа и выскочить обратно — в прошлом.
Насколько в прошлом — зависит от траектории. Об этом и говорила профессор. Возьми я чуть дальше от плоскости эклиптики, и будет слишком поздно — мы вылетим с другой стороны, но уже после трагедии. Возьми ближе — и средние века, а то и вовсе динозавры.
— И жили они дружно и счастливо, и умерли в один день… Не гоните коней, профессор. Вы уверены хотя бы в том, что расчеты верны?
— Нет.
— Скажите, а как это будет? Что нас ждет, если вы ошиблись?
— Ничего, — она снова улыбнулась, и снова грустно. — Если тоннель не попал в плоскость равновесия, одна из дыр уже скрутила его в сходящуюся спираль. Больно не будет, коммодор. Мы просто исчезнем, не успев ничего почувствовать.
— И вы не боитесь, профессор?
— Боюсь. Можно вас попросить, коммодор? Выключите эти чертовы часы…
3:58, а еще секунды, доли секунд, меняющиеся столь быстро, что не разобрать — зависший в воздухе таймер растворился.
* * *
— Поздравляю, профессор. У вас все получилось. Отметим? — я протянул ей бутылку шампанского. — Сами откроете?
— В невесомости? Издеваетесь, коммодор?
— Эх, профессор-профессор… Где-то вы такая умная, а где-то…
С чувством абсолютного превосходства я достал из кармана шарик. Обычный надувной детский шарик. Уотт, открыв рот, наблюдала за дальнейшими манипуляциями: освободить пробку, напялить шарик на горлышко, и только потом открыть бутыль. Аккуратно, без хлопка — старинная корабельная хитрость.
Конечно, без шарика пробка полетела бы в одну сторону, а я, вместе с бутылкой, в другую, но он сделал систему замкнутой. Белая пена заполнила латексный пузырь — осталось сдернуть его с горлышка и завязать.
— А теперь смотрите, профессор, самое интересное… — сказал я, отлетев на безопасное расстояние.
Несколько секунд, пока спирт размягчал латекс, — и шарик лопнул, оставив на месте себя растущий ком белой пены. Я зачерпнул ее рукой и протянул Уотт.
— Угощайтесь, профессор.
— Эшли. Называйте меня Эшли.
* * *
— Я пьяная… и волосы все липкие…
— Эшли, а можно еще один глупый вопрос? Который час?
Она рассмеялась.
— А если серьезно? Вот выскочили мы из-за горизонта, а как понять, где? Вернее, когда…
— Боюсь, никак. Разве только залететь на ближайшую обитаемую планету и спросить. Или… надеяться, что и в остальном мои расчеты верны.
От улыбки не осталось и следа — Эшли застыла, как статуэтка, только иногда носом шмыгает, разбрасывая в стороны капельки-слезинки.
— Ну, не плачь, — я подлетел ближе, обнял ее за худенькие плечи, — что расхныкалась?
— Оставь меня! — Эшли вырвалась, оттолкнула, но и сама отлетела назад, ударившись головой о стену. — Не смей трогать!
Будто сам не знаешь, что не так!
— Не плачь, — повторил я, — моя жизнь того не стоит.
— А это, коммодор, не вам решать. Убирайтесь!
Эшли демонстративно отвернулась, а я ничего лучше не придумал, как выполнить ее просьбу.
— Ненавижу! — донеслось вслед.
— Взаимно, — ответил я. Надеюсь, ей стало хоть чуточку легче.
Нервы совсем ни к черту, что у нее, что у меня. И боже, как я ее понимаю… еще недавно, или, вернее, совсем скоро, я буду так же проклинать себя за то, что выжил, хотя лучше, проще было бы умереть.
Вернулся на палубу. Прямо по курсу полумесяц — искривленная тоннелем звездочка. Глизе 581. Сердце екнуло, непослушная память начала вытаскивать страшные картинки. Ведь все было так же — обычный полет, пустяковая командировка, только Гелизе тогда была ровным колечком — летели прямо в систему. Пункт «В» — GJ-581-g, «Скалистый Рай». Первая экзоземля, на которую ступила нога человека, и самая населенная планета вне Солнечной Системы.
Корабль выскочил из тоннеля как обычно, линза Доплера исчезла, и вместе с ней должна была рассеяться сингулярность. Должна, да не рассеялась… тоннель схлопнулся в черную дыру, в непосредственной близости от планеты.
В том времени, из которого я сбежал, дыра пожирала систему, но сперва ее гравитация поиздевалась над всем живым. Вулканы, землетрясения, ураганные ветра и приливные волны, захлестывающие континенты — все возможные беды обрушились на планету. Кто-то успел улететь, но их единицы…
Вернуться бы на недельку раньше, найти самого себя, поговорить по душам, убедить никуда не лететь… Я предлагал Уотт, но она таким количеством формул сыпать начала, что мозги едва не вскипели. Единственное понял — разговоры делу не помогут. Даже если корабль на космодроме останется, дыра появится сама собой, планета будет обречена.
Влиять нужно не на меня, а на сформированный кораблем тоннель. Пролететь в непосредственной близости, разорвав его надвое… его и корабль. А дальше — полторы минуты, из них четверть в сознании… Воздух вырвется из легких криком, которого никто не услышит, слизистые мгновенно высохнут. Миллиардами пузырьков в крови выделится азот, закупорив капилляры, а вслед за ним начнет выкипать вода. Кожа выдержит, я просто раздуюсь вдвое — смерть в открытом космосе не самое приятное зрелище. А может, меня попросту порвет пополам, вместе с кораблем.
Но все это — обо мне-прошлом, а как я-нынешний погибну, даже не знаю. Исчезнуть бы просто, раз, и нету… Не хочу, чтобы Эшли видела раздувшееся синюшное тело, или еще чего пострашнее.
Шестьдесят четыре минуты на таймере — свихнуться можно от ожидания. Я поставил анабиатор на час.
* * *
Не держи я ее за волосы, от оплеухи профессор улетела бы в дальний угол. Почти ведь успела, проснись я на минуту раньше, и…
Пощечина за пощечиной — бью девушку, которая только что пыталась меня спасти, принеся в жертву целую звездную систему. Бью, и остановиться не могу, а она, сучка, смотрит через мое плечо — там таймер.
— Я…
— Молчать! — и новый удар.
Закрутилась, намотавшись волосами мне на руку…
— Ты не…
— Заткнись!
И хватаю за шею. Тоненькая — пальцы сходятся, надавить чуть посильнее, чтоб наверняка. Ага, испугалась, жить-то хочется… смотрит на меня выпученными глазенками — то-то. Чуть-чуть хват ослабил — пусть вдохнет. «Потерпи, милая, две минуты всего, и меня не станет, а ты… ты будешь свободна. От меня».
Вспышка света, миг темноты. Боль. Зрение вернулось, и я увидел, как кругом разлетаются зеленые стекляшки. И попалась ей под руку бутылка из-под шампанского…
— Ну же, профессор, и это все? — сдавил шею сильнее, так, что глаза у нее закатились.
Худенькая ручка из последних сил ударила — наотмашь, наугад. Шею зажгло, будто кипятка хлебнул, вслед за стекляшками, кругом полетели алые шарики — кровь. Эшли выскользнула из моих пальцев, окровавленное горлышко бутылки — из ее.
— Я… Господи, что я наделала…
Хотел ответить хоть что-нибудь, но вместо слов изо рта шла кровь…
* * *
Силена верещит, как блажная… подумать только, не могу заплатить девушке за любовь. Дверь растворилась, впуская копов — наконец-то. Пусть разберутся, какого места мой чип заблокировали…
Только дождаться, пока Силена орать закончит, а там разберемся. Блин, я думал, она меня благим матом кроет, ан нет, как копы появились, словечки еще трехэтажнее полетели — такого и от мужиков в пивнухе не услышишь.
— Успокойтесь, — сказала ей одна из полицейских.
Наверное, это женщина — под зеркальным забралом, да с модулятором голоса, черт их разберешь.
— Нет! Я не успокоюсь! Этот козел… — ну вот, снова девочку понесло.
— Город компенсирует вам упущенную выгоду и моральный вред. — Перевела взгляд на меня и спросила: — Коммодор Эви?
— Да, это я. Кто-нибудь объяснит, что с моим платежным чипом?
— Естественно, коммодор. Этим уже занимаются. Но вам придется проехать с нами, — сказал второй, которого я по плечам «идентифицировал» как мужчину.
* * *
Начальник участка, бородатый дядька с выпавшим брюшком, похоже, устав плевать хотел. Без шлема, с бородой. Протянул руку, пухлую, с обгрызенными ногтями, предложил присесть, и, помявшись чуток, начал:
— Коммодор, работа чипа возобновлена, примите наши извинения. Признаться, ваш случай уникален, прецедент, так сказать. В общем, сумма на вашем счету удвоена — наследство, дескать…
— Удвоена? Наследство?
— Эх, начну я, пожалуй, с самого начала… — Он закинул ногу на ногу, со второй попытки. Закурил. — В общем, коммодор, само по себе то, что за сутки ваш корабль дважды запросил посадку, — нонсенс.
— Дважды?
— Слушайте, не перебивайте… вопросов у вас, уверен, много будет, так что давайте я на них потом отвечу. Так вот, во второй раз, кроме прочего, вами был послан «СОС». Диспетчеру ничего не оставалось, как посадку разрешить.
— Но мой корабль в порту, что не так?
— Да, в порту, второй тоже. Он приземлился, но наружу не вышел никто… В общем, таможенники внутрь заглянули, а там девчонку эту увидели… над вашим телом рыдала.
— Скажите, шеф, я свободен? — спросил я и, не дожидаясь ответа, направился к двери.
Не знаю уж, что он там курит, но слушать бред хотелось меньше всего. А шеф молча пошел за мной, но у одной из дверей остановился, окликнул.
— Много времени это не займет, — сказал он, приглашая войти.
В морг, как выяснилось… И там, на столе, лежал я.
Шеф очень кстати за плечи придержал — зашатало. Но, вернувшись в его кабинет и выпив стакан воды, вроде, отошел. Во всяком случае настолько, чтобы выслушать дальше.
— Да уж, коммодор, я бы тоже предпочел не верить в весь тот бред, что эта девица несет. Чокнутая, одно слово… но оно, увы, не объяснит, откуда взялся второй корабль.
— Так… что за девица, что за бред?
— Эшли Уотт, профессор. Должен сказать, это она вас… ну, того вас, и убила — сама призналась. Хотя ей поверить, так мы бы тут уже вариться заживо должны, и в бездну падать… А вы, коммодор, и злодей, и герой одновременно.
— Герой?
— Ага, типа того. Чтобы нас всех спасти, дескать, меж двух черных дыр пролетели, и в прошлое вернулись. А вернулись для того, чтобы свой собственный корабль протаранить, и нас всех спасти… вот только что-то там насчитала профессор, что из-за этого тарана, дескать, у нас под боком черная дыра и образовалась. Да-й, — махнул рукой, — чего я вам эти бредни рассказываю…
* * *
То еще удовольствие — присутствовать на казни собственной убийцы. Шизанутого очарования с испепеляюще-ласковым взглядом. Вскочила, увидев меня, молотит крохотными ручонками по прозрачному пластику камеры, кричит что-то… не слышу — звукоизоляция работает как надо.
— А можно звук?
— Позже. Не торопите события, — ответил стоящий рядом каратель в глухой маске.
Жалко ее — птица в клетке… Последний, обреченный удар о стену, и рухнула на пол, поняв, что я не слышу.
— Мисс Уотт, — начал каратель, включив репродуктор, — перед тем, как приговор будет приведен в исполнение, вы можете воспользоваться правом на последнее желание.
— Да, — поднялась она, гордо вскинув голову, — коммодор, вы слышите меня?
Я кивнул.
— Пожалуйста, умоляю вас, заклинаю! Найдите меня! Другую меня, там, на Земле. Слышите, коммодор, найдите! Скажите мне, что все получилось, мы прошли за горизонт и вернулись обратно. Скажите, что вы любили меня, коммодор, скажите, что я вас любила… обещайте мне…
— Обещаю, — сказал я.
Стенки камеры казни помутнели, спрятав ее. Каратель хотел выключить и звук, но я задержал его руку над пультом, чтобы услышать:
— Я люблю вас, коммодор… Убирайтесь!