День пролетел быстро, как обычно. Студенты изучали схемы строения машин. Сегодня — внедорожники. Я знала о них всё: в такой разрухе это единственное подходящее средство для передвижения.
После универа поехала с родителями и младшим братом в наш единственный торговый центр. Там, в основном, продавали строительные материалы, еду, которую перевозили из других городов в защищённых от радиации машинах. Иногда можно было найти старые телефоны и прочую технику — мы с друзьями разбирали их и пытались понять, можно ли использовать что‑то ещё, кроме радио и рации.
Как раз сейчас попалось радио, надеюсь, смогу уговорить маму его забрать.
— Мам, давай возьмём? Оно всё равно здесь будет валяться, а мы хотя бы с ребятами к делу пристроим…
Снова вижу это недовольство на лице у мамы, но она все равно согласилась:
— Бери, но не забудь, что тебе ещё сидеть с братом, а только потом идти к друзьям.
— Я помню.
За разговором мы уже дошли до кассы. Терминалов уже давно не было, поэтому считали по старинке — на калькуляторе. И тут я заметила, что кассир пытается нас обсчитать: она уже дважды ввела стоимость телефона и хлеба. Почему проблемы всегда случаются с нами? Я не могу это пропустить мимо ушей, но и мама снова будет злиться..
— Что вы делаете?
— Деточка, ты что, не видишь? Я считаю, не мешай мне.
— Я спрашиваю, что вы делаете? Вы уже два раза нам это посчитали — пересчитывайте!
Наглая женщина не сдавалась.
— Я пока ещё в здравом уме, дорогуша, и не могу ошибаться, — сказала она с ехидной улыбкой.
Тут вмешалась мама:
— Вероника, не позорь меня. Иди в машину и позови отца, чтобы он мне помог.
Ну что ж… В очередной раз за меня стыдно, а денег не жалко — пусть идут этой женщине в карман. Я даже не удивилась, просто ушла в машину.
— Пап, иди маме помоги, я возьму Мирона.
Пока я сидела в машине с младшим братом и ждала родителей, услышала странный звук, а потом поняла, что кто‑то едет на мотоцикле. Для наших краёв это было редкостью: в основном на мотоциклах передвигались банды или кочевники.
Оказалось, мотоциклов было несколько. На них сидели странно одетые люди в развивающихся лохмотьях. Но в то же время вся одежда была чистой, покрывала полностью руки и тела, не давая намёка на татуировки банд, а лица скрывались за шлемами.
Дальше я разглядеть не успела — подошли родители. Пока папа разбирался, как всё сложить, я пошла отдавать брата маме. В этот момент меня заставило повернуться ощущение, будто за мной наблюдают.
Так и оказалось: вдали, на краю того, что ещё можно было назвать парковкой, сидели те самые байкеры. Двое из них наблюдали за мной. Они уже сняли шлемы, и я смогла разглядеть своих наблюдателей: девушка и парень. Они были смуглые, с тёмными каштановыми волосами. На лице у одного из них красовалась татуировка, но я её уже не разглядела. Они очень внимательно смотрели на меня и что‑то обсуждали.
Когда я села в машину, то заметила, что и другие байкеры тоже повернулись в нашу сторону. Тогда во мне что‑то ёкнуло, и страх начал появляться где‑то в глубине души.
Домой ехали в тишине. Мама, как всегда, хотела дома выяснить отношения, показать, что я не права, и продолжать дальше жить, закрывая глаза на то, что происходит вокруг. Война не научила их жить правильно, не научила бороться за свою жизнь, своё место и слово.
Многие так и продолжали оставлять без внимания то, что их обсчитывают, обманывают ради своей выгоды — будто бы это поможет выстроить новый мир. По той же причине моя судьба уже не была моей: я ведь говорила, что родители решили всё за меня? Поэтому оставалось только жить, учиться и ждать, когда тот час придёт…
Из раздумий меня вырвал рёв мотоцикла. Это были те байкеры с парковки. В душе снова рос страх — я не понимала почему. Ведь они могли просто ехать к себе домой. Но вдруг я поняла: мы уже почти дома, а здесь их никогда не было.
Байкер поравнялся с нами. Даже сквозь шлем, не видя его глаз, я понимала, что он смотрит на меня. И тогда, что есть мочи, я закричала папе:
— ГОНИ!
Он единственный понимал моё поведение и всегда был на моей стороне, верил мне, поэтому без раздумий нажал на газ. Но было уже поздно: они перекрыли улицы, и всё, что мы могли сделать, — это остановиться.
Человек пошёл в нашу сторону, снял шлем и заговорил:
— Девушка поедет с нами.
Это был тот же парень с парковки. Вблизи я уже смогла разглядеть его: среднего роста, с тёмными чуть отросшими волосами, узкими карими глазами. На правой щеке у него была татуировка — дракон, кусающий себя за хвост. Значит, он принадлежит к банде, но я ни разу не видела такую татуировку и не могла понять, кому он подчиняется.
Папа вышел из машины:
— Кто вы такие? Я не отдам вам свою дочь!
Незнакомец усмехнулся и продолжил:
— Мужик, у нас был плохой день. Она нам подходит. Не стой на пути, иначе останешься лежать здесь.
— Если мне придётся умереть, я это сделаю, но не отдам её вам!
Мама нервничала, Мирон плакал, а я не понимала, что происходит и какое отношение могу к этому иметь.
Разговор продолжался:
— Уйди с дороги.
— Нет! — Папа бросился в драку на байкера, но двое других схватили его и начали бить.
Я испугалась и выбежала из машины. Вокруг происходил какой‑то хаос. У папы почти не было сил сопротивляться, он уже начал задыхаться. Толпа этих людей зашумела, поддерживая своих.
Решительно я пошла в сторону их главаря. В этот момент мама закричала:
— Не смей!
— Какая разница, кому я достанусь, не правда ли, мамочка? — Бросившись к отцу, я крикнула незнакомцу: — Я поеду с вами, только останови их!
Он поднял ладонь — и всё остановилось. Папа был без сознания, но всё ещё дышал. Я упала на колени рядом с ним и сквозь слёзы проговорила:
— Прости меня, это ради вас…
Обняла его, подошла к маме. Та была бледная от ужаса, не могла вымолвить ни слова.
— Я найду выход, прости… — Поцеловала её, Мирона и пошла к мотоциклу, оставив за собой след раздумий: что я должна решить? Какую из своих проблем? И выживу ли я вообще?