Утром пришла Мохини — она выглядела уставшей: крики Нилам не дали выспаться никому.
— Пойдём, нужно привести тебя в порядок. Этот ритуал проходит каждое утро и обязательно перед сном. Вчера тебе было плохо, поэтому хозяин запретил приходить, — сказала она.
Сначала я не поняла, где нахожусь. Потом мои глаза успели рассмотреть детали: комната была мужской, строгой, без лишних украшений и мягкости. Повсюду стояла тёмная массивная мебель — высокий шкаф с аккуратно сложенной одеждой, диванчик в другом углу, обрамлённый по краям деревом.
На стенах висели картины с пейзажами, но без ярких красок — всё сдержанно и строго. Пол был из отполированного дерева, холодного на ощупь; ковров почти не было. Даже свет, проникающий через небольшое окно, казался приглушённым, создавая ощущение дисциплины и власти.
Здесь не было ни одной случайной вещи. Всё стояло так, будто хозяин привык контролировать не только людей, но и пространство вокруг себя. Эта комната не принимала гостей, лишь допускала их существование. Было странно себя ощущать в этой комнате, я была лишней. Захотелось поскорее уйти, а лучше сразу домой, забыть обо всем, как о страшном сне.
Я последовала за Мохини в ванную. Сахаяк помыла мои волосы, кожу, намазала лицо какими‑то травами. Они пахли очень резко и с каждым вздохом мне хотелось всё больше спать. Тёплая вода расслабляла мышцы, но мысли оставались напряжёнными. Я закрыла глаза всего на секунду — и снова услышала крики. В ушах зазвучали всхлипы, глухие удары, шёпот угроз… Я вздрогнула и открыла глаза.
Как только Мохини всё смыла и помогла одеться, к нам вошла Элеонора. Сегодня девушка была грустной, не пугала и не грубила, лишь сообщила, что снова пора к Руслану.
Как только я услышала его имя, сразу вспомнила вчерашний день: его строгость и безжалостность, крики Нилам во время пыток и руки, что не дали мне упасть на холодный каменный пол. Воспоминания нахлынули волной: страх, беспомощность, отчаяние, растерянность, но где‑то глубоко внутри теплилась искра благодарности. Он не бросил меня, а дал опору даже в такой ситуации. Может быть, все не так страшно, как они говорят… О чем это я!? Ну и взбредет же в голову.
Сегодня меня уже не вели как пленницу, но было заметно, что сопровождение готово в любой момент схватить и заковать. Двое охранников шли по бокам, их взгляды скользили по мне — настороженные, оценивающие. Это было липко и противно. Мы спустились на первый этаж. Руслан стоял у окна и сразу же обернулся.
Его силуэт чётко вырисовывался на фоне серого утреннего неба. Он был в простой чёрной рубашке, рукава закатаны до локтей, волосы слегка растрёпаны, даже в этой небрежности чувствовалась властность. Взгляд, которым он меня окинул, был изучающим, почти холодным, но в глубине глаз мелькнуло что‑то ещё — любопытство? Сочувствие?
Он сделал шаг навстречу, и я невольно замерла. Сердце забилось чаще, ладони вспотели. Что ждёт меня сейчас? Очередной допрос? Испытание? Или… что‑то другое?
Сегодня он был не выспавшимся, как и все остальные, но выглядел свежим, даже радостным. Как только все ушли, он улыбнулся и подошёл, соблюдая границу между нами. Это очень удивило, ведь я ждала в страхе другого.
— Привет, — снова улыбка. — Как ты спала? Тебе мешали?
— Если вы про крики, то иногда да, сбивали мой прекрасный сон в новой мягкой постели на неизвестной улице вдали от дома, — ответила я с горькой иронией.
— Я понимаю, что тебе всё это не нравится. Ты имеешь право ненавидеть меня. Но прежде ты должна понять, почему я делаю то, что делаю. И обращайся, пожалуйста, на «ты», я не враг.
— Я уже который день жду хоть какой‑то истории или объяснения, почему после похода в магазин вдруг оказалась здесь. Но вместо этого слышу угрозы или адские крики.
— Пойдём со мной, — аджай снова улыбнулся. Он показал ладонью, в какую сторону нам нужно идти, но не касался меня.
Мы вышли из дома и пошли по тропинке, которая была немного поодаль от основной дороги из щебня. Вокруг росли деревья, клумбы с цветами — это было очень непривычно. Постепенно количество этой красивой зелени уменьшалось, и в итоге минут через 30 мы пришли к заброшенной станции поездов.
Вдали был сломанный столб, висящие и рваные провода; с другой стороны — вагоны, лежащие на боку. А посреди всего этого, на возвышенности, стояли три больших красивых и ухоженных вагона от поезда. Они не были ржавыми, грязными, как все остальные. Создавалось впечатление, что здесь живут.
Здесь было слишком тихо. Даже ветер, казалось, обходил это место стороной, будто уважая то, что здесь умерло, и то, что каким‑то образом выжило.
— Пойдём, — Руслану не терпелось мне всё это показать. Я заметила смену эмоций: какое‑то ребячество в голосе и предвкушение.
Он повёл меня внутрь вагона, помог подняться по лестнице на крышу, но спиной закрыл обзор, начав рассказ:
— На этом поезде нам удалось приехать сюда два года назад. Тогда Ахил помог мне сбежать из родного города и выжить, привёл в общину и научил всему, что знал сам. Я рассказал им, чего хочу добиться, и постепенно мою идею приняли. Задатки лидерства переросли в нечто большее, и спустя год мы стали немного больше, чем простой общиной или бандой. Они хотят выжить, но знают, что я принесу им не только жизнь в этом мире, но и помогу стать снова людьми. Людьми того мира, который был раньше.
— А что ты хочешь? Зачем я тебе?
— Я родился спустя четыре года после взрывов в семье врачей. Всё, что от них осталось, — это записи. Записи об идеальном мире. Они верили, что могут всем помочь, но их убили. Я остался один, и если бы не Ахил, то уже давно был бы мёртв. Сейчас я хочу добиться того, чего хотели мои мать и отец.
— Причём тогда здесь я?
— Ещё до войны они разработали идеальный план для развития ДНК. При определённых показателях генов можно получить совершенного здорового человека, без изъянов или ошибок, скажем так, у будущего потомства. В наше время важно учитывать показатели здоровья, чтобы исключить возможность заражения вирусами, массовые гибели, возвращение оспы и так далее. Мир нужно строить с нуля. У нас есть такая лаборатория — это всё реально и возможно даже в таком мире… — Руслан не успел договорить.
— Ты сейчас серьёзно говоришь о людях, как о бракованных игрушках? — вырвалось у меня.
— Мир не должен повторить прежних ошибок. Случайные люди больше не имеют права рождаться.
— Что… — из‑за шока у меня не нашлось слов.
Руслан продолжил:
— Но сначала я убью этого урода. Бурая. Он отобрал у меня семью и весь мой город. Убил всех, кого мог поймать, но я нашёл его здесь.
По спине прошёл холод. Я понимала, о ком говорит Руслан. Та же ненависть жила во мне к тому же человеку, что обрёк на страдания весь наш город, заставил маму плясать под его дудку и купил меня.
Руслан увидел, что мое лицо изменилось. На остатках замешательства появилась злость.
— Ты знакома с ним? — спросил мужчина с любопытством, но взгляд пронизывал насквозь, будто он уже знал всё, что случилось в нашей семье.
Я задумалась о его цели. Хоть он и не рассказывал всё до конца, но я поняла: он ищет себе женщину, чтобы вывести каких‑то «суперлюдей». Я не хочу ходить беременной ради опытов, ещё и от чужого человека. Ну уж нет. Это был другой человек, но выбор тот же самый. Моё тело снова стало чьим‑то решением. К тому же он никому не желал смерти из тех других девушек… Может, отпустит и меня?
— Отпусти меня домой, я хочу уйти, — вдруг осмелившись, сказала Вероника.
По лицу Руслана пробежала тень разочарования и чего‑то ещё. Ей стало жутко от своих слов и страшно. Вдруг Ахил где‑то недалеко и сейчас отведёт её на окраину и застрелит?
Недолго думая, Вероника резко поднялась и уже хотела убежать, пока никого не было на этой станции. Но вдруг ощутила, как рука Руслана удерживает её за кисть.
— Нет, — он сказал это тихо и спокойно, однако в голосе чувствовалась такая огромная власть и злость, что тело непроизвольно сжалось. — Мы проведём тесты, и по результатам будет ясно: останешься ты здесь или уйдёшь.
— Я не буду твоим инкубатором, ты псих! Если бы я осталась на той улице, то у меня было бы ещё много времени. Я не планирую здесь задерживаться, отпусти!
— Нет, — снова короткий и властный ответ выбил просто всю душу, я не могу такое выносить.
Эмоции разбивались волнами. Хотелось кричать, топать, будто мне три года. И в то же время я хотела просто бежать. Животный страх подстёгивал меня на действия и сыграл со мной злую шутку — перед глазами снова всё поплыло. Но на этот раз я не упала. Я поняла: если я потеряю сознание сейчас, меня сломают окончательно.
Я вырвала руку не сразу. Длительную и мучительную секунду просто смотрела на Руслана, и в этой секунде впервые допустила мысль, от которой стало по‑настоящему страшно: «А что, если он не враг?»
Не потому, что он добрый или постоянно спасает от чего-то, будь то удар об плитку или психбольная прислуга, просто он другой… Бурай никогда не объяснял. Он приказывал. Его решения были грязными, громкими, пропитанными страхом и вонью крови. Он покупал людей так же легко, как мешок зерна, и улыбался, когда ломал чужие жизни. Руслан же говорил спокойно. Смотрел прямо. Не прятался за угрозами — он предлагал выбор, даже если этот выбор был иллюзией. От этого мне становилось только хуже.
— Ты говоришь так, будто спасаешь мир, — тихо сказала я, сама не ожидая, что голос не сорвётся. — А по факту ты просто выбираешь, кому можно жить, а кому нет.
Руслан не ответил сразу. Он смотрел на неё внимательно, почти изучающе, будто эти слова были частью того самого теста.
— Ты знаешь Бурая, — вдруг сказал он, не спрашивая.
Внутри что‑то надломилось очень быстро и болезненно.
— Он… — Я резко выдохнула и рассмеялась, но смех вышел пустым. — Он глава нашего города. Того, что ты хочешь уничтожить. Он пришёл с оружием и договором, положил их перед моими матерью и отцом.
Я замолчала, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. Слова лились, как водопад. Руслан был для меня чужим, но я вдруг поняла, что он не осудит меня за этот поток слов, за откровенность. Он мне не спаситель, но и не враг, враг у нас общий.
— Он купил меня, — продолжила я уже тише. — За обещание, что моя семья будет жить, я должна была стать его женой, всего лишь условием сделки.
Руслан смотрел на неё и видел не пленницу. Потом заметил, как она подняла глаза. Они были полны грусти и смирения. Она не видела, как он смотрит, и продолжила:
— Поэтому не надо рассказывать мне про «цель» и «идеальный мир». Для меня всё это уже было. Только в другой упаковке.
Аджай напрягся. Это было едва заметно: сдвинулись плечи, потемнел взгляд.
— И ты думаешь, что я такой же?
Сначала я хотела ответить резко. Хотела сказать «да». Но слова застряли. Потому что, если он такой же, тогда почему я всё ещё жива? Почему он объясняет, а не приказывает? Почему держит меня за руку, а не ломает ее в гневе?
— Я не знаю, — вдруг призналась честно, без сожаления. — И это пугает больше всего.
Мир перед глазами качнулся. Станция, вагоны, лицо Руслана — всё смешалось. Вчера был магазин. Калькулятор. Хлеб. Мамин недовольный взгляд. Сегодня — поезда‑призраки, какие-то ДНК-тесты и мужчина, от которого зависит моя жизнь. Контраст был слишком резким.
Последнее, что я почувствовала, — это снова его рука, которая удерживает уже крепче. Не даёт упасть и утонуть с головой. Рука, которая, возможно, смогла бы защитить даже от Бурая. А потом тьма накрыла меня, как волна.
Она поглотила всё: звуки, запахи, ощущения. Исчезли ржавые вагоны, сломанный столб, рваные провода — будто их никогда и не было. Остался только холод, который пробирал до костей, и тишина, такая глубокая, что в ней можно было утонуть.
Сознание мерцало, как угасающая свеча. Вспыхивали обрывки воспоминаний: мамины руки, аккуратно складывающие мои вещи в сумку перед тем, как я пошла в магазин; запах свежего хлеба у пекарни на углу; звук калькулятора в руках продавца — обычный, мирный звук, который теперь казался чем‑то из другой жизни.
Потом мелькнуло лицо Руслана. Его взгляд был изучающим, будто он пытался прочитать меня, понять, что скрывается за страхом и злостью. И в этом взгляде было что‑то ещё — что‑то, что не укладывалось в мои представления о нём.
«Он другой», — пронеслось в голове, прежде чем тьма сомкнулась окончательно.