Я осталась стоять на пороге кухни в застегнутом пальто.
На клеенке перед отцом лежал нотариальный бланк договора дарения, который он подписал в четверг, и распечатка из многофункционального центра со штампом о возврате документов без регистрации.
Я перевела взгляд с бумаг на Даниила.
Юрист стоял у стола в белой рубашке с закатанным правым рукавом. Левое предплечье покоилось в черном бандаже. Лицо открытое, взгляд за стеклами очков излучает спокойное радушие.
— Откуда у вас эти бумаги, Даниил Игоревич? — спросила я, проходя к столу. — Вчера утром вымогатели сдали их в МФЦ от своего имени. Как они попали к вам в руки?
Улыбка Вяземского осталась прежней.
— Все решилось проще, чем мы думали, Валерия Сергеевна, — ответил он без заминки. — Ваши вчерашние визитеры утром сами забрали пакет из окна выдачи, а поскольку в нашей жалобе стоял адрес моего офиса, курьер в четыре часа дня завез возвращенный бланк прямо мне на работу. Вечером я ехал по проспекту мимо вашего дома и решил занести оригинал лично, чтобы вы не переживали все выходные.
— Даниил Игоревич настоящий спаситель, Леруся! — радостно вставил отец, нарезая бисквитный торт широким ножом. — Приехал, бумагу проклятую привез! Мы тут с ним разговорились за жизнь. Оказывается, он консультирует крупный строительный трест, где мой бывший сослуживец по проектному бюро главным инженером сидит! Обещал замолвить словечко, чтобы меня взяли в архив чертежи проверять на полставки!
Я посмотрела на разрумянившегося отца, затем перевела взгляд на спокойное лицо Вяземского.
Придраться было не к чему. Вежливый адвокат выполнил работу, привез аннулированную дарственную и проявил уважение к пожилому хозяину дома. Любая другая женщина на моем месте рассыпалась бы в благодарностях.
Но внутри у меня тихо звякнул тревожный колокольчик. За годы работы в экстренном приемнике вырабатывается особое врачебное чутье, когда анализы пациента на бумаге выглядят образцовыми, а интуиция сигналит о скрытой угрозе. С Вяземским все складывалось слишком гладко. Он каждый раз оказывался в нужном месте в нужную минуту, играючи решал тупиковые проблемы и за полчаса разговора за чаем подобрал идеальный ключик к моему отцу.
— Чай я пить не буду, — я взяла со стола бланк несостоявшейся дарственной и убрала в карман пальто. — Мне нужно забрать зимние вещи из комнаты и ехать к Кате.
— Ну куда ты опять на ночь глядя пойдешь, дочка? — запричитал отец. — Квартира свободна, гость за столом!
— У меня завтра дела с утра, папа, — отрезала я и вышла в коридор.
Отперев свою спальню новым ключом, я быстро осмотрела комнату. Все вещи лежали на своих местах. Я уложила в дорожную сумку зимние сапоги, теплые свитера и пуховик.
Когда я вышла обратно в прихожую с тяжелой сумкой в руке, Даниил уже стоял у вешалки в своем сером пальто.
— Даниил Игоревич, помогите хоть Лерусе баул до лифта донести, — попросил из кухни отец. — А потом возвращайтесь, я вам телефон того инженера из треста в блокнот запишу, вы же обещали в понедельник узнать про вакансию!
— Разумеется, Виктор Сергеевич, сейчас вернусь, — мягко пообещал юрист, забирая у меня ручку дорожной сумки здоровой правой рукой.
Мы вышли на лестничную площадку четвертого этажа. Я плотно прикрыла за нами входную дверь, нажала кнопку вызова лифта и достала из кармана телефон с открытым приложением банка.
— Назовите сумму за подготовку судебного иска и заявлений в прокуратуру, — сказала я, глядя на экран. — Переведу вам сейчас по номеру телефона. Вчера мне выплатили премию, откладывать расчет смысла нет.
Вяземский поставил мою сумку на пол у шахты лифта и отрицательно покачал головой.
— На личную карту переводить не нужно, Валерия Сергеевна, — спокойно и деловито ответил он. — У нас в конторе строгая финансовая отчетность. В понедельник утром бухгалтер закроет акт по вашей консультации и пришлет вам в мессенджер официальную квитанцию с реквизитами для оплаты. Там выйдет символическая сумма по базовому тарифу за составление двух бланков.
И снова безупречный ответ, от которого мои подозрения показались глупой паранойей. Человек даже от личного перевода отказался, требуя оплату строго через официальную кассу.
— Хорошо, буду ждать квитанцию в понедельник.
— Я сразу заметил его состояние вашего отца, Валерия Сергеевна, — негромко сказал Вяземский. — Разговор про архив я завел с одной целью: вашему отцу после вчерашнего стресса с вымогателями требовалось переключить внимание. Если бы он остался вечером один в пустой квартире с чувством вины, он бы снова побежал искать деньги на отыгрыш. А так у него появилась цель привести себя в порядок к понедельнику.
Кабина лифта остановилась на нашем этаже, и металлические двери с лязгом разъехались.
Я забрала свою сумку с пола и шагнула внутрь кабины, разворачиваясь лицом к площадке.
— Спасибо вам за помощь, — сдержанно сказала я, нажимая кнопку первого этажа. — В понедельник вашу перевязку проведет дежурный хирург смены, меня перевели в стационар кардиологии на четвертый этаж. Всего доброго, Даниил Игоревич.
— Спокойного вам вечера, Валерия Сергеевна, — склонил голову он, оставаясь стоять на площадке.
Створки лифта сомкнулись, отсекая его высокую фигуру. Кабина плавно поехала вниз. Вне подъезда дул колючий октябрьский ветер, разгоняя по асфальту мелкую поземку.
Я поправила ручку тяжелой сумки на плече, вышла из-под козырька парадной и быстрым шагом направилась через двор к станции метро.
На полпути к проспекту в кармане пальто зазвонил телефон. На экране высветилось имя Максима. Я нажала кнопку приема и поднесла трубку к уху. В динамике тут же ударил гул голосов на заднем плане, звон бокалов, смех и бодрая музыка. Звонкий женский голос весело требовал штрафную для нового заведующего.
— Алло, Лерка! — прокричал в трубку Максим, перекрывая шум банкета. Судя по развязным интонациям, шампанского в загородном клубе выпили уже немало. — Ты где сейчас, родная? Освободилась уже?
— Иду к метро, — коротко ответила я. — Поздравляю с успешным вечером. Как ваш закрытый деловой протокол строго без вторых половин? Слышу, женский коллектив там времени зря не теряет.
— Да это генеральный пригласил маркетологов из головного офиса и старших сестер отделений для сплочения команды! — беззаботно рассмеялся Соколов. — Тут все в восторге от нашего утреннего доклада! Слушай, котенок, дело есть на миллион. Директор попросил к понедельнику к девяти утра развернуть твои таблицы в подробный поквартальный график закупки оборудования с артикулами поставщиков и написать новый должностной регламент для персонала шлюза. Я тебе сейчас прайсы поставщиков на рабочую почту переслал!
Я остановилась посреди освещенного фонарями тротуара, сжимая телефон в перчатке.
— Ты мне переслал прайсы на почту? — переспросила я. — Максим, завтра воскресенье. Мой единственный выходной, после недели суточных смен. У меня на него были свои планы.
— Ну Лерка, не начинай! — в его голосе прорезалось капризное нетерпение. — Мне завтра с утра с мужиками из правления в баню за город ехать, надо связи налаживать в новой должности, сама понимаешь! А тебе там работы на четыре часа под сериальчик, ты же эти таблицы наизусть знаешь! Сделаешь к вечеру, скинешь мне на почту, а в понедельник утром перед планеркой я тебя расцелую! Все, бегу, тут главврач тост поднимает!
В трубке раздались короткие гудки.
Он даже не стал дожидаться моего согласия.
Я медленно опустила руку с телефоном. Четыре часа работы под сериальчик в мой единственный выходной, пока он будет париться в бане с правлением и обмывать должность, полученную за мой счет. Разбежался.
Первым порывом было перезвонить ему или написать гневное сообщение. Высказать все, что я думаю о его наглости, и послать куда подальше.
Но через секунду я остыла, и на губах появилась холодная улыбка.
Если я сейчас устрою ему разборку по телефону, он включит свое фирменное обаяние, начнет клясться в любви или найдет другого безотказного ординатора, который за воскресенье соберет ему эти таблицы. А в понедельник Максим снова выйдет к директору в белом фраке.
Нет уж, дорогой Максим. Хочешь считать меня своей бесплатной рабочей лошадкой? Считай до самого утра понедельника.
Я открыла рабочую почту на телефоне, молча удалила присланный им архив с прайсами поставщиков в корзину, заблокировала экран и спустилась в теплое фойе метро.
Воскресенье стало первым днем за последний месяц, когда я проснулась без будильника в двенадцать дня.
Мы с Катькой варили на кухне кофе с корицей, заказывали горячую пиццу, разбирали ее чемоданы для переезда в Мюнхен и хохотали над старыми студенческими фотографиями.
Когда я за обедом рассказала подруге про субботний звонок Максима из ресторана и удаленный архив, Катька от восторга чуть не подавилась куском пиццы.
— Клянусь, Воронова, ради того, чтобы увидеть лицо Соколова завтра в девять утра на планерке у директора, я готова приехать в клинику за час до своей смены! — заявила она, потирая руки. — Он ведь даже почту в воскресенье не откроет, будет до последнего уверен, что ты сидишь и покорно клепаешь ему артикулы!
Катька оказалась права на все сто процентов.
В одиннадцать вечера воскресенья мой телефон мигнул коротким сообщением от Максима: «Котенок, я после бани валюсь с ног, еду сразу спать. Скинь готовые таблицы и регламент мне на почту, утром за пятнадцать минут до совещания распечатаю у секретаря. Целую!»
Я посмотрела на экран, поставила будильник на семь утра и с чистой совестью легла спать.
В понедельник в половине девятого утра я стояла у поста экстренного отделения в выглаженном синем хирургическом костюме и просматривала журнал ночных поступлений.
Из дверей административного крыла стремительным шагом вышел Максим.
Выглядел наш новый заведующий как с обложки модного журнала: идеально уложенные волосы, дорогой темно-серый костюм под расстегнутым белоснежным халатом, запах свежего парфюма. В руке он сжимал пустую кожаную папку для докладов.
Увидев меня у стойки, он свернул ко мне и заговорил вполголоса, чтобы не слышали медсестры:
— Лер, доброе утро! Слушай, у нас опять что-то с почтовым сервером стряслось. Я сейчас в кабинете три раза входящие обновил, от тебя пусто! Давай скорее флешку с графиком закупок и регламентом, у меня через десять минут совещание у генерального с отделом снабжения!
Я перелистнула страницу журнала, поставила подпись в графе приема смены и спокойно подняла на него глаза.
— Никакой флешки нет, Максим Андреевич. С сервером все в порядке.
Улыбка на его красивом лице застыла:
— То есть как нет флешки? Ты на свой компьютер сохранила?
— Я вообще не открывала твои файлы, — ровно ответила я, глядя ему в переносицу. — Вчера было воскресенье. Мой законный выходной.
Максим моргнул, все еще не веря своим ушам:
— Лера, прекрати шутить, у меня реально десять минут до доклада! Генеральный в субботу лично поручил подготовить поквартальный план с артикулами к девяти утра! Что я ему сейчас на стол положу?!
— Положи свою золотую табличку с двери кабинета, — посоветовала я. — Ты у нас заведующий отделением, ты получаешь оклад руководителя, ты в субботу праздновал назначение в ресторане, а в воскресенье парился с правлением в бане. Вот иди на шестой этаж и докладывай директору лично. А бесплатная лавочка закрылась в субботу утром, когда ты стер мою фамилию со слайдов моего же проекта.
Лицо Максима медленно налилось багровой краской. От его вальяжного лоска не осталось и следа.
— Ты это специально устроила?! — зашипел он, наклоняясь ко мне через стойку и хватая меня за локоть. — Решила публично подставить меня перед генеральным из-за какой-то паршивой строчки на титульном листе?!
Я посмотрела на его пальцы на своем рукаве:
— Руку убери, Соколов. И тон сбавь. Между нами больше нет никаких личных отношений, а в мои должностные обязанности составление смет за начальника не входит. У тебя осталось семь минут до совещания. Не опоздай.
Он отдернул руку, ожег меня взглядом, полным бессильной ярости, и почти бегом бросился к лифтам административного корпуса.
А я забрала со стойки свой новый биометрический планшет и спокойно отправилась на четвертый этаж проводить утренний обход в кардиологии.
В люксе Елены Станиславовны царило сонное утреннее спокойствие.
Сама пациентка уже сидела за небольшим столиком у окна, пила травяной отвар и разгадывала кроссворд в журнале. Корсакова в палате не было: как сразу сообщила мне Елена Станиславовна, сын еще вчера утром улетел на двое суток в командировку на уральский завод холдинга и звонил ей только по вечерам.
Новость о его отъезде пришлась как нельзя кстати. Без тяжелого взгляда в спину работать было в десять раз проще.
Я проверила кардиограмму женщины, послушала сердце, скорректировала утреннюю дозировку препаратов и уже собиралась спускаться обратно в свое отделение, как на мой телефон пришло сообщение в мессенджере.
Отправителем значилась бухгалтерия юридической фирмы Даниила Вяземского.
Внутри лежал официальный электронный акт выполненных работ по составлению искового заявления и кассовая ссылка банка на оплату трех тысяч пятисот рублей. Никаких личных приписок от самого Даниила, никаких попыток завязать разговор или пригласить на кофе.
Я оплатила счет в два касания, сохранила чек с печатью и окончательно выдохнула. Значит, в субботу у меня действительно разыгралась паранойя на фоне усталости. Человек спокойно закрыл договор через бухгалтерию и занялся своими делами.
В половине одиннадцатого я спустилась по лестнице на первый этаж в экстренное отделение.
У сестринского поста стояла гробовая тишина. Медсестра Оля и Катька с каменными лицами смотрели на информационную доску с графиками смен, возле которой стоял вернувшийся от генерального директора Максим.
Вид у нашего нового заведующего был такой, словно на шестом этаже его полчаса пропускали через мясорубку. Галстук сбит набок, скулы горят красными пятнами, губы сжаты в тонкую линию.
Увидев меня на лестнице, Максим резко развернулся:
— Воронова! Ко мне в кабинет, живо!
Катька у поста тревожно качнула головой, но я спокойно прошла по коридору и шагнула в кабинет заведующего.
Максим захлопнул дверь и швырнул на стол перед собой растрепанную папку с прайсами поставщиков.
— Довольна?! — рявкнул он, опираясь ладонями о крышку стола. — Генеральный при всем отделе снабжения устроил мне разнос на сорок минут и лишил квартального бонуса руководителя за срыв сроков! Ты хоть понимаешь, как ты меня выставила перед правлением?!
— Ты сам себя выставил, когда поехал в баню вместо подготовки к совещанию, — ответила я, оставаясь стоять у двери. — Зачем звал?
— Затем, чтобы ознакомить тебя с новым приказом по отделению! — Максим мстительно усмехнулся и подвинул на край стола распечатанный лист с собственной подписью. — За халатное отношение к хранению служебного планшета на прошлой неделе, повлекшее угрозу жизни VIP-пациентки, тебе объявляется строгий выговор с занесением в личное дело! Твоя объяснительная от пятницы уже подшита в приказ!
У меня внутри все застыло от омерзения.
— И это еще не все, Валерия Сергеевна, — с ядовитым удовольствием продолжил Соколов, расхаживая перед столом. — Раз ты у нас так радеешь за работу строго по должностной инструкции, с этого часа я снимаю тебя с тихого ведения платных палат на четвертом этаже и перевожу на прием первичного потока скорой помощи в первой смотровой! Всю эту неделю стоишь на сортировке острых травм в одну каску без ординаторов! И попробуй только задержать хоть одну каталку на пять минут, вылетишь из клиники по статье за два выговора!
Он смотрел на меня с торжествующим видом мелкого князька, дорвавшегося до власти.
Я молча взяла ручку со стола, размашисто расписалась внизу приказа об ознакомлении и посмотрела ему в глаза:
— Напугал ежа голой задницей, Максим Андреевич. Я в первой смотровой шесть лет отработала, пока ты в ординаторской круассанами трапезничал.
Я развернулась и вышла из кабинета, оставив его одного.
Однако долго возмущаться подлостью бывшего ухажера мне не дали.
В двенадцать часов дня селектор на центральном посту разразился пронзительным воем «Красного кода», а раздвижные двери уличного пандуса разъехались, впуская бригаду реанимации скорой помощи.
Я на ходу натянула перчатки и первой бросилась к каталке.
— Женщина, тридцать лет, доставлена из квартиры! — кричал врач скорой, пока мы бегом гнали каталку по коридору в первую противошоковую палату. — Со слов мужа, час назад поскользнулась на крыльце подъезда и упала затылком на бетонные ступеньки! Кома второй степени, анизокория, зрачок справа широкий и не реагирует на свет, давление сто восемьдесят на сто, брадикардия сорок четыре удара!
— Вдавленный перелом височно-теменной кости и острая субдуральная гематома с вклинением мозга! — сходу определила я, перекладывая тяжелое неподвижное тело на стол под лампы. — Катя, трубу в трахею, переводим на ИВЛ в режиме гипервентиляции, маннитол струйно, звоните нейрохирургам, пусть разворачивают операционную без заезда на КТ, у нас счет на минуты!
Я склонилась над изголовьем стола, отводя слипшиеся от густой крови светлые пряди волос с лица пациентки, чтобы зафиксировать шейный воротник.
И замерла с воротником в руках.
На столе передо мной лежала Марина. Та худенькая женщина в шелковой блузке из второй смотровой, которой я в прошлый вторник ночью вправляла вывихнутое плечо и засовывала в карман визитку кризисного центра.
На ее правой руке все еще белела наложенная мной четыре дня назад марлевая повязка. А правый висок, куда в этот раз пришелся удар, представлял собой сплошную багровую вмятину.
«В следующий раз угол обувницы придется в висок, Марина. Цветы на могильной плите смотрятся плохо».
Мои собственные слова четырехдневной давности ударили набатом.
А в коридоре за стеклянными дверями противошоковой вдруг раздался знакомый громогласный бас ее мужа в кожаной куртке, который явился следом за скорой и теперь орал на медсестру Олю у поста:
— Вы где там копаетесь, коновалы?! У меня жена на скользком крыльце оступилась, почему ко мне заведующий до сих пор не вышел?! Я сейчас сюда юристов вызову, вы у меня все сядете, если с ней что случится!
В этот момент кардиомонитор над моей головой выдал протяжный, режущий уши писк прямой линии. Сердце Марины остановилось.
Монитор над столом залился протяжным писком прямой линии.
Я отбросила шейный воротник на металлический поднос, вскочила коленями на подножку операционного стола и сцепила пальцы в замок на грудине Марины.
Раз, два, три, четыре.
Ладони давили на грудную клетку жестко и ритмично. У изголовья Катька сжимала дыхательный мешок, подавая кислород через трубку в трахее.
— Адреналин миллиграмм в центральную вену! — скомандовала я, продолжая качать. — Заряжайте дефибриллятор!
Через две минуты в зал вбежал дежурный нейрохирург Павел Ильич, на ходу натягивая перчатки. Он подскочил к изголовью, быстро осмотрел вдавленный пролом на виске, посветил фонариком в зрачки пациентки и мрачно покосился на прямую линию монитора. Поднимать человека в операционную на трепанацию с остановленным сердцем было нельзя: сначала мы должны были любой ценой запустить кровообращение.
Павел Ильич остался у стола, контролируя показатели и готовый в любую секунду скомандовать подъем в оперблок при первом же ударе пульса.
Десять минут. Двадцать. Тридцать.
По спине под хирургической курткой бежал пот, мышцы плеч горели, но я продолжала вдавливать грудину, не сводя глаз с экрана. Зеленая линия вспыхивала короткими хаотичными пиками после каждого укола адреналина и снова распадалась в мертвую ровную нить.
На тридцать пятой минуте Павел Ильич обошел стол и положил тяжелую ладонь мне на плечо.
— Лера, остановись. Тридцать пять минут асистолии. Ствол мозга вклинился еще в машине скорой, зрачки широкие с обеих сторон, реакции ноль. Тут уже ничем не поможешь.
Я сделала еще три нажима, чувствуя хруст ребер под ладонями, и медленно опустила руки.
В противошоковой стало тихо. Слышалось только шипение кислородного клапана и тяжелое дыхание Катьки.
— Время смерти двенадцать сорок пять, — произнес Павел Ильич, выключая монитор.
Я слезла с подножки стола и посмотрела на стул в углу, куда санитары бросили разрезанную одежду Марины. Из бокового кармана куртки торчал уголок белой картонной визитки кризисного центра, которую я дала ей четыре дня назад.
Звонила она по этому номеру или так и не решилась набрать цифры? Этого я уже никогда не узнаю. Глядя на ее застывшее бледное лицо, я вдруг с пугающей ясностью увидела в этой картине саму себя. Четыре дня назад я вручала ей эту карточку с видом мудрого спасителя, а следующим утром сама растаяла от запаха жареной картошки на кухне у отца и закрыла глаза на украденные мамины серьги. Мне стало до слез жаль эту худенькую женщину.
Я стянула окровавленные перчатки, бросила их в желтый бак и толкнула дверь в коридор.
У центральной стойки регистрации муж Марины продолжал распекать персонал. Рядом с ним стоял вызванный из кабинета Максим, пытаясь утихомирить громкого посетителя спокойным дипломатичным тоном.
При звуке открывшейся двери оба повернули головы ко мне.
— Ну наконец-то! — мужчина в кожанке шагнул мне навстречу. — Долго вы там копаетесь? Мне к двум часам в офис надо! Очнулась она?
Я остановилась в двух шагах от него и опустила взгляд на его правую кисть.
На среднем пальце мужчины сидел массивный золотой перстень с прямоугольной черной вставкой, а костяшки соседних пальцев покрывали свежие багровые ссадины. Вдавленный перелом на правом виске Марины имел точно такую же четкую прямоугольную форму с ровными краями.
Все детали раны я подробно опишу в посмертном протоколе для судмедэксперта и шепну оперативникам при задержании, чтобы кольцо изъяли прямо с руки.
— В двенадцать сорок пять мы констатировали смерть вашей жены, — ровно сказала я, поднимая глаза к его лицу. — Черепно-мозговая травма оказалась несовместима с жизнью.
В холле повисла тишина. Медсестра Оля за стойкой прижала ладони ко рту.
Лицо вдовца налилось дурной темной кровью.
— Вы чего там натворили, коновалы?! — заорал он на весь этаж. — Она у подъезда на ступеньках поскользнулась! Вы ее в своей клинике угробили! Я вас всех по судам затаскаю и сгною!
Максим шагнул вперед, выставляя перед собой раскрытые ладони:
— Примите наши искренние соболезнования, врачи провели полный комплекс реанимации, сейчас мы пройдем в кабинет и спокойно оформим документы...
— Сказки про скользкие ступеньки будете рассказывать в следственном комитете, — перебила я Максима, глядя прямо в бегающие глаза мужа Марины. — В электронной базе клиники подшит мой протокол со вторника, когда вы привозили жену с вывихом плеча и следами побоев на лице. Характер сегодняшней травмы черепа исключает падение с высоты собственного роста. Я уже передала телефонограмму в полицию по факту насильственной смерти.
Мужчина дернулся, перевел взгляд на двери входа, за которыми уже мелькали синие проблесковые маячки подъехавшей патрульной машины, и его глаза налились бешенством.
С коротким ревом он кинулся через разделявшие нас два шага, замахнувшись тяжелым кулаком мне в голову.
Я успела качнуться в сторону в последний миг. Удар пришелся вскользь по моему левому плечу, отбросив меня спиной на мраморную стойку регистрации. Папки с бумагами с грохотом посыпались на пол.
Двое охранников клиники и подоспевший сбоку Максим навалились на дебошира, заламывая ему руки за спину и прижимая к гранитному полу перед вбежавшим нарядом полиции.
Я быстро подошла к старшему патрульному и вполголоса указала ему на правую руку задержанного с перстнем и сбитыми костяшками, попросив проследить, чтобы тот не снял украшение до приезда криминалистов.
Когда буяна в наручниках увели к машине, Максим тут же подскочил ко мне. Дышал он тяжело, галстук сбился набок. Он взял у медсестры Оли охлаждающий пакет из морозилки и прижал к моему ушибленному плечу.
— Ты с ума сошла, Лера?! — с тревогой и одновременным раздражением выдохнул он. — Зачем ты полезла провоцировать стокилограммового психа до того, как на него надели наручники?! А если бы он тебе челюсть сломал на месте?!
Я отвела его руку с холодным пакетом в сторону:
— Нормально все с плечом, обычный ушиб.
Максим посмотрел на мое побледневшее после получасовой реанимации лицо, тяжело вздохнул и понизил голос:
— Иди в ординаторскую, посиди десять минут и выпей чаю, с полицией я сам все бумаги подпишу. И слушай... Погорячился я утром с этим выговором и переводом на сортировку. Злой был после разноса у директора, вот и сорвался на эмоциях. Вечером порву этот приказ, со вторника вернешься на свой обычный график. Мир?
Он посмотрел на меня своим фирменным теплым, чуть виноватым взглядом, искренне ожидая, что я сейчас растаю и благодарно кивну.
А я смотрела на него и окончательно понимала, насколько мы чужие люди. Для Максима его утренняя месть с выговором в личное дело и попытка свалить на меня чужие сметы в выходной были просто мелкой бытовой вспышкой, которую можно легко загладить пакетом льда и барским обещанием порвать бумажку.
— Оставь свой приказ на доске, Максим, — спокойно ответила я, забирая у него охлаждающий пакет. — Подачки с барского плеча мне не нужны. Отработаю неделю на потоке, как написано в графике.
Следующие пять часов я принимала скорые в первом боксе без перерыва.
Вправляла переломы, зашивала раны после дорожных аварий, оформляла направления в оперблок. Но в коротких паузах между пациентами мысли снова и снова возвращались к Марине. Чувство бессильной горечи от того, что молодую тридцатилетнюю женщину не удалось вытащить, смешивалось во мне с твердой решимостью: со своей жизнью я такого сотворить не позволю. Закончится эта неделя, получу расчет и сниму отдельное жилье, а отец пусть сам отвечает за свои поступки.
В половине шестого вечера у лифтов в конце коридора поднялся переполох.
Створки кабины разъехались, и в холл первого этажа медсестра выкатила кресло-каталку, в котором с прямой спиной сидела Елена Станиславовна Корсакова в сопровождении двух своих охранников.
Из ординаторской как раз вышел Максим с историей болезни в руках.
Увидев VIP-пациентку посреди шумного приемного покоя, Соколов мгновенно включил свое профессиональное обаяние и поспешил к ней навстречу:
— Елена Станиславовна! Какими судьбами на первом этаже? Вам же после операции вредно спускаться в приемный блок, здесь сквозняки и шум!
Пациентка смерила Максима проницательным взглядом:
— В два часа дня ко мне в палату пришел молодой ординатор, перепутал время моих капельниц и сообщил, будто Валерию Сергеевну перевели из стационара на прием скорых. Это что за нововведения, доктор Соколов?
Максим ничуть не растерялся и развел руками с самой обворожительной улыбкой:
— Исключительно временная мера на сегодняшнюю смену, Елена Станиславовна! У нас сегодня день тяжелых поступлений по скорой, а Валерия Сергеевна наш лучший диагност, без нее на передовой никак не обойтись! Разумеется, она остается вашим единственным лечащим врачом до самой выписки!
Я стояла у дверей первого бокса и только диву давалась, как виртуозно он переобувается в воздухе перед важными людьми. Утром грозил уволить по статье, а перед матерью главного акционера поет соловьем про лучшего диагноста клиники!
— Вот и чудесно, что мы друг друга поняли, — с прохладной иронией заметила Елена Станиславовна. — Я десять минут назад говорила с Сашей, его самолет уже приземлился. А сейчас, Лерочка, пойдемте со мной в кабинет, померяете мне давление, у меня от больничных прогулок голова закружилась.
Я завела пациентку в чистую смотровую и наложила манжету тонометра.
— Зря вы спускались вниз, Елена Станиславовна, — мягко пожурила я ее. — Я бы сама поднялась к вам в восемь вечера.
— Мне медсестра Танечка рассказала, какая у вас днем беда приключилась с той погибшей пациенткой и ее мужем, — тихо сказала женщина, накрывая мою руку своей теплой ладонью. — Да и про приказ вашего нового заведующего я уже наслышана. Вы не вздумайте все это в себе держать, девочка. Врачам тоже иногда нужна защита.
От ее участия в груди потеплело.
— Спасибо вам, Елена Станиславовна, — искренне улыбнулась я. — Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс ровный. Возвращайтесь в палату отдыхать, вечером я к вам обязательно зайду.
Проводив пациентку до лифта, я подошла к кулеру в коридоре налить стакан воды.
Через входные двери амбулаторного блока вошел Даниил Вяземский.
Пришел ровно к шести. Увидев меня у стойки, он вежливо поздоровался и остановился в трех шагах.
— Добрый вечер, Валерия Сергеевна, — произнес он. — Вы в субботу говорили, что перевязку сегодня проведет другой врач. Подскажете, в какой кабинет мне пройти?
— Третий бокс прямо по коридору, там принимает хирург Белов, — ответила я. — Вашу карту я ему утром передала.
— Благодарю вас, — кивнул Даниил и прошел в третью смотровую.
Через пятнадцать минут, когда я заполняла журнал на посту, Вяземский вышел из кабинета, застегивая на ходу серое пальто. Проходя мимо стойки к выходу, он коротко остановился и с легкой вежливой улыбкой сказал:
— Доктор Белов похвалил вашу работу, сказал, что к концу недели швы можно будет полностью снять. Спасибо вам за все, Валерия Сергеевна. Спокойного вечера.
Он склонил голову и вышел на улицу.
Я проводила его взглядом до раздвижных дверей и мысленно подвела черту: человек закрыл утром счет через бухгалтерию, пришел строго по записи к другому врачу, не задал ни одного личного вопроса и спокойно ушел. Моя субботняя тревога явно была вызвана переутомлением после истории с рейдерами. И все же то, что теперь его ведет другой хирург и наши пути больше не пересекаются, принесло мне заметное облегчение.
В половине восьмого я сдала дежурство сменщику и зашла в ординаторскую забрать свой планшет перед обходом на четвертом этаже.
Ушибленное днем левое плечо неприятно ныло под тканью. Я расстегнула верхние кнопки хирургической куртки у зеркала над раковиной и приспустила ворот в сторону, чтобы намазать кожу гелем.
На плече, чуть выше старого следа от отцовской руки, расплывалось свежее багровое пятно от сегодняшнего удара вдовца.
Дверь ординаторской позади меня распахнулась без стука.
Я вздрогнула и повернулась, одергивая ворот куртки на место.
Но было поздно.
На пороге стоял Александр Корсаков.
Прямо с самолета: расстегнутое черное пальто, дорожная сумка в руке, взгляд тяжелый и мрачный. За его спиной в коридоре мялся Максим, который явно сопровождал акционера от самого входа.
Корсаков шагнул внутрь, и его взгляд сразу зацепился за багровый кровоподтек на моем плече, который я не успела прикрыть тканью, а затем метнулся к лицу Максима в проеме.
— Выйди вон и закрой дверь с той стороны, Соколов, — тихо произнес Корсаков, глядя на мое плечо. — С твоей кадровой ротацией я разберусь через пять минут.
Максим поспешно вышел в коридор и притворил створку.
Корсаков поставил дорожную сумку на стул, в два шага пересек комнату, остановился передо мной и протянул руку, отводя пальцами край моего воротника в сторону.
От прикосновения его горячих пальцев к коже я замерла.
— Мне по дороге из аэропорта начальник охраны доложил про дневное ЧП с полицией в приемном покое, — его голос звучал низко и глухо. — Только он забыл упомянуть, что этот урод успел тебя задеть. Где была охрана поста в этот момент?
— Охрана скрутила его через секунду, это обычный рабочий момент в экстренном блоке, — отрезала я, перехватывая его жесткое запястье и убирая его руку от своего ворота. — И перестаньте хватать меня за одежду, Александр Викторович.
Корсаков отступил на полшага, но взгляд его темных глаз оставался колючим и напряженным.
— С сегодняшнего вечера один из моих людей с четвертого этажа будет постоянно находиться на посту приемного покоя во время твоих смен, — безапелляционно заявил он. — Мне не хватало еще, чтобы лечащего врача моей матери покалечили на рабочем месте. Бери планшет и пошли наверх, Елена Станиславовна ждет вечернего осмотра.
Спорить с ним после двенадцати часов на ногах сил уже не было. Мы поднялись на четвертый этаж, я провела осмотр довольной Елены Станиславовны, которая при сыне демонстративно похвалила мои назначения, и в восемь тридцать вечера наконец спустилась в раздевалку.
На улице стоял тихий морозный вечер. Редкие снежинки кружились в свете высоких фонарей парковки.
Я шла по расчищенной дорожке клиники, мечтая только об одном: добраться до Катькиного дивана и проспать до самого утра.
В кармане пальто резко зазвонил мобильный.
Высветился домашний номер нашей квартиры.
Я остановилась у края аллеи и ответила:
— Да, папа?
В трубке раздался странный хриплый звук, словно кто-то пытался втянуть воздух сквозь сжатое горло, а следом послышался грохот упавшего на кухонный линолеум стула и звон разбитой чашки.
— Папа?! — у меня перехватило дыхание. — Папа, что с тобой?! Ответь!
— Л-ле-ра... — прохрипел в трубку задыхающийся голос отца. — Грудная клетка... горит огнем... левая рука отнялась... Воздуха нет... Помоги, дочка...
И связь оборвалась.