— Леха, ты педаль газа-то отпусти, мы не на «Жигулях» деда гоняем, — сказал я, глядя на приборную панель.
Стрелка альтиметра ползла вниз. Не быстро, но уверенно, как капля смолы по сосновой коре. За стеклом кабины висела сплошная серая вата. Октябрь над Западной Сибирью — это вообще не про романтику. Это про то, как бог забыл выключить душ, и теперь вся вода мира замерзла прямо в воздухе.
— Да расслабься, Сань! — Леха, мой друг детства, а по совместительству пилот-любитель с двумя сотнями часов налета, вальяжно откинулся в кресле. — «Сессна» — ласточка, а не ведро. У нас топлива до Норильска с запасом. Кофе хочешь? У меня термос еще булькает.
Он протянул мне металлический термос. Я взял его, открутил крышку. Кофе пах свободой и жженым пластиком.
— Не хочу. Леха, у нас левый двигатель кашляет. Слышишь?
В ровный гул мотора действительно вклинивался металлический лязг. Будто кто-то бросил горсть гаек в мясорубку.
— Ай, датчики шалят! — отмахнулся Леха, но штурвал взял чуть крепче. — Слушай, а давай ниже спустимся? Поглазеем на тайгу. Когда мы еще сверху медведей увидим? Они сейчас жирные, к спячке готовятся.
Он потянул штурвал на себя. Самолет клюнул носом.
И тут серая вата за окном взорвалась.
Сначала пропал левый двигатель. Просто отрезало ножом. Тишина, которая за ним последовала, была страшнее любого взрыва. «Сессна» завалилась на крыло, как подбитая ворона.
— Мать твою! — заорал Леха, его голос вмиг потерял всю вальяжность. — Саня, пристегнись! Вон там, внизу, полянка! Я ее вижу!
Я вжался в кресло, глядя, как верхушки лиственниц несутся на нас. Они были не зелеными, а черными, мокрыми и острыми, как пики.
Удар. Нас тряхнуло так, что зубы клацнули, прикусив язык. Самолет пропахал брюхом метров сто, ломая молодые березки, и замер. В кабине пахло озоном, хвоей и смертью.
Леха сидел, вцепившись в штурвал. Пальцы у него были белые.
— Живы? — просипел он.
— Кажется, — я сплюнул кровь на приборную панель. — Доброе утро, Сибирь. Мы к вам надолго?
Первые сутки мы просто жгли керосин. Вернее, остатки авиационного спирта из бака, пропитывая им ветки. Костер чадил, но давал хоть какое-то тепло.
Холод в сибирской тундре — это не минус двадцать в Москве. Это физическое ощущение, будто тебя медленно засовывают в промышленную морозилку. Воздух хрустит в легких. Борода Лехи заиндевела так, что он стал похож на Деда Мороза с тяжелым похмельем.
— Сань, — Леха сидел у огня, обхватив колени. — Нас искать будут. Маяк должен был сработать. МЧС, вертушки…
— Нас искать будут где-то в районе Норильска, гений. А мы упали километров на четыреста западнее. Мы для них — призраки.
На третий день закончилась вода. Мы топили снег, но от него дико хотелось пить. Еды не было вообще. Леха начал разговаривать с приборной панелью.
На четвертый день мы услышали собак.
Они появились из тумана внезапно. Три огромные, лохматые зверюги, похожие на помесь волка и медведя. Они не лаяли. Просто стояли и смотрели на нас желтыми глазами. А потом из-за поворота выехал мужик на лыжах.
Обычный такой мужик, в брезентовой штормовке, с двустволкой за спиной. Только вот на ногах у него были не пластиковые боты, а поршни — что-то вроде лаптей из кожи. И борода у него была такая, что в ней можно было спрятать хомяка.
Он остановился метрах в десяти. Снял с плеча ружье, но не направил на нас, а просто поставил прикладом в снег.
— Тепло ли вам, странники? — спросил он. Голос был глухой, как из бочки.
Мы переглянулись. Леха икнул.
— Тепло, отец, — выдавил я. — Только жрать хочется так, что переночевать негде.
Мужик хмыкнул.
— Идите за собаками. Замерзнете — их вина, моя беда.
Собаки привели нас к реке. А за рекой стоял высокий деревянный забор. Не забор даже, а настоящий тын — заостренные бревна в три человеческих роста. Ни проводов, ни спутниковых тарелок. Только дым из труб.
Ворота открылись без единого звука.
Нас завели внутрь. Деревня дворов на тридцать. Избы черные, осевшие в землю. Люди выходили из домов. Мужики в армяках, бабы в длинных сарафанах. И тишина. Ни машин, ни музыки. Только лай собак и скрип снега.
На нас смотрели без страха, но и без радости. Как на диковинных зверей, которых принесло рекой.
Вышел старик. Не просто старый, а древний. Кожа на лице — как мятая береста, глаза прозрачные, ледяные.
— Кто такие? — спросил он. Без приветствия.
— Авиация мы, дедушка, — Леха попытался улыбнуться. — С неба упали. Самолет там, в распадке.
— Нет там никакого неба, — отрезал старик. — Там грех один. А самолет ваш — железный гроб.
Нас не били, не связывали. Нас просто изолировали. Отвели в крепкую избу на отшибе, подперли дверь толстым бревном снаружи.
— Тюрьма? — Леха пнул стену. — Да я на них в ООН напишу! Конченое средневековье!
— Заткнись, Лех, — я подошел к маленькому окошку, затянутому бычьим пузырем. — Посмотри на них. Они не злые. Они просто… другие. Мы для них — как инопланетяне. Упали с железкой с неба. Думаешь, они поверят в навигацию и МЧС? Для них мы — порождение антихриста.
Кормили нас через день. Просяная каша на воде, кусок черствого хлеба. Воду давали в глиняных кринках.
Леха чах на глазах. Он привык к ритму города, к кофеину и дедлайнам. Тайга и молчание ломали его.
— Сань, они нас сожрут, — шептал он по ночам, когда мы лежали на широких деревянных полатях. — Они ждут, когда мы ослабнем. Зачем им два лишних рта?
— Никто нас не сожрет. Им просто нужно время. Понять, что мы не заразные.
Я начал наблюдать. Старика звали Еремей. Он был здесь вроде воеводы. А еще была девушка. Ульяна. Она приносила нам еду. Лет двадцати, не больше. Лицо чистое, строгое, но когда она думала, что мы не видим, в ее глазах плескался такой дикий, первобытный интерес, какого не встретишь ни в одном московском клубе.
Однажды она замешкалась, ставя кринку на лавку.
— Ваш… огонь небесный, — тихо сказала она, не глядя на нас. — Он громкий был. Старец сказал, это небо треснуло.
— Небо тут ни при чем, — ответил я. — Это железо. Оно устало.
— Железо не устает, — она покачала головой. — Устает душа.
В этот момент в сенях загремело. Дверь распахнулась. На пороге стоял Еремей. Ульяна вздрогнула, как лань, схватила пустой туесок и вылетела из избы.
Старик прошел вглубь, осмотрел нас тяжелым взглядом.
— Железо свое в распадке бросили? — спросил он.
— Там оно, — кивнул я. — Горючка вытекла, не взорвалось.
— Это хорошо, — неожиданно сказал Еремей. — Железо это мертвое. А мертвое в мертвую землю класть — двойной грех. Вы его сюда тащите. Сюда, за тын.
Мы с Лехой переглянулись. Интрига повисла в воздухе, густая и липкая, как смола. Зачем им наш разбитый самолет?
— Тащите, — повторил старик. — До темна. И чтобы ни одна гайка в снег не ушла.
Мы тащили детали три дня. Леха, матерясь на смеси русского и английского, откручивал плоскогубцами то, что не отломилось при ударе. Я таскал. Радиатор, куски обшивки, покореженное кресло.
Старообрядцы принимали железо молча. Складывали его в отдельный амбар, который никогда не отапливался.
А потом началось странное.
Нас перестали запирать. Еремей подошел к нам на четвертый вечер, когда мы сидели у своего костра (нам разрешили его жечь).
— Пошли, — бросил он. — Раз вы с неба упали, значит, с механизмами на «ты».
Он привел нас в свою избу. Огромную, пахнущую сушеными травами и воском. В красном углу — древние, почерневшие иконы. А под ними…
Под ними стоял генератор. Старый, советский, еще, наверное, брежневских времен. И к нему тянулись провода от солнечных панелей, которые были хитро спрятаны на крыше.
— Сдох, — Еремей ткнул сапогом в кожух. — Молчит. А без него весной насосы встанут. Вода высоко не пойдет.
Леха присвистнул.
— Батя, да тут делов на час. Только мне инструмент нужен. И… — он осекся, глядя на наши руки. — И руки мои. Инструменты-то у вас есть?
Еремей посмотрел на него, потом на меня. В его прозрачных глазах впервые мелькнуло что-то похожее на усмешку.
— Инструмент найдем. Чай, не в каменном веке живем. Мы от мира ушли, но мир к нам в карман все равно лезет.
— Вы же нас за антихристов держали, — не выдержал я. — А сами на дизеле сидите и от солнца заряжаетесь. Лицемерие какое-то.
Старик долго молчал, глядя на свои узловатые руки.
— Лицемерие, говоришь? — переспросил он. — Нет. Это хитрость. Мы забор высокий поставили не от людей. Мы его от времени поставили. А время, парень, оно как вода. Все равно щель найдет. Через ваш самолет и нашла.