Глава 2 — Медвежий угол — Galnila — Love Legend
←
Медвежий угол
Глава 2 · 2 из 7

Глава 2

Леха починил генератор за два дня. Когда мотор чихнул и выдал первую порцию тока, по деревне пронесся гул. Не радостный, а тревожный. Словно зверь, которого долго держали в клетке, снова зарычал.

Вечером был пир. Настоящий. Мед, соленая рыба, какая-то дичь. Нам налили браги. Леха пил, смеялся, обнимал Ульяну за плечи (она не отстранялась, только краснела).

А я смотрел на Еремея. Он сидел во главе стола, но радости на его лице не было.
— Что не так, старец? — спросил я, подсев к нему. — Свет дали, воду дадим. Живи да радуйся.
— Радость, она как муха, — тихо ответил Еремей. — Жужжит громко, а толку чуть. Вы нам свет дали. А свет, он тьму режет.
— О чем ты?
— О том, что теперь про нас знают.
— Кто?
— Железо ваше, — старик кивнул в сторону амбара. — Оно не простое. Спутниковое железо. Когда вы падали, ваша машина крикнула в пустоту. Маяк. Он до сих пор кричит. Те, кто снаружи, за забором, они этот крик услышат. Не сейчас. Весной. Когда болота встанут. Они придут за своим криком. И за нашим покоем.

Я похолодел. Спутниковый маяк бедствия. Он действительно включается от удара. И он передает координаты.

— Дед, — я подался вперед. — Весной здесь будут спасатели. Вертолеты. Вас найдут. Вы снова станете частью карты.
— Мы не хотим на карту, — Еремей посмотрел мне прямо в глаза. — Мы хотим в землю. Своей смертью.

В избе стало тихо. Слышно было только, как Леха на другом конце стола травит байки, и как Ульяна тихо смеется.

— Вы нас убьете? — прямо спросил я. — Чтобы мы маяк не нашли?
Еремей покачал головой. Морщины на его лице сложились в странную, горькую карту.
— Убить гостя — великий грех. Хуже, чем железо в землю бросить. Вы уйдете. Сами. Как только наст крепкий встанет. На лыжах. До Енисея. Я дам вам еду и лыжи. Но вы унесете одну вещь.

Он достал из-под лавки тяжелый сверток. Развернул промасленную тряпку. Внутри лежал наш бортовой самописец. «Черный ящик».
— Это, — палец старика уперся в металл, — вы унесете с собой. И бросите в реку, когда лед пойдет. Чтобы никто не узнал, где вы упали. Чтобы никто не пришел искать вашу железную птицу. А если не бросите… тогда весной мы встретим ваших людей. Но встретим их не с хлебом. Встретим их с тем, что за этим забором хранится уже сто лет.

Леха, услышав про «встретим», перестал смеяться. Он посмотрел на ружья, стоящие в углу. На лица мужиков, которые только что улыбались, а теперь стали каменными.

Интрига раскрылась. Нас не спасли. Нас взяли в заложники нашего собственного времени. Нам дали жизнь, но взамен попросили похоронить наше прошлое на дне ледяной реки.

И самое страшное — я не был уверен, что мы сможем отказаться. Сибирь за высоким забором не отпускает тех, кто упал ей на голову. Она просто меняет правила игры.

Зима в Сибири не наступает — она падает. Как крышка гроба. В одну ночь небо очистилось до такой звенящей синевы, что на него было больно смотреть, а снег схватился так, что держал человека без лыж.

Наст. Идеальная, белая, смертоносная твердь.

Еремей пришел за нами на рассвете.
— Пора, — бросил он. — Ветер с севера три дня будет. Он вам спину греть будет.

Леха стоял в сенях, одетый в чужой, пахнущий псиной и дегтем армяк. Он выглядел как ряженый.
— Сань, я в этих портах запутаюсь и упаду через километр, — прошипел он мне на ухо. — Какие лыжи? Я в Альпах на сноуборде катался! У меня колени не казенные!
— В Альпах тебя вертолет подберет, если упадешь, — я затягивал узлы на своих креплениях. — А здесь подберет только мороз. Шевелись.

Ульяна вынесла нам туеса. В одном был мерзлый творог, во втором — топленый жир.
— Здесь тропа звериная, — сказала она, глядя только на меня. — До старой гати. Там не сворачивайте, даже если увидите соболя. Справа топи спят, но по весне они глаза открывают.
— Спасибо, Уля, — Леха попытался поймать ее взгляд, но она уже отворачивалась.

Еремей протянул мне сверток. Тот самый «черный ящик». Он оказался на удивление легким, килограммов пять. Обтекаемый, залитый в оранжевую броню.
— Память она тяжелая, когда на месте лежит, — сказал старик. — А когда несешь — пушинка. Донесете до большой воды.

Мы вышли за тын. Ворота закрылись за нами с глухим стуком. Словно поставили точку.

Первые два часа мы шли молча. Леха матерился сквозь зубы, проваливаясь по колено в сугробы, пока не приноровился к ходу. Тайга под низким солнцем казалась нарисованной. Синие тени, желтые стволы лиственниц. Тишина была такой плотной, что звук наших шагов — «хрр-хрр» — бил по ушам, как выстрелы.

— Слушай, — Леха догнал меня, тяжело дыша. — А если утопим эту оранжевую коробку прямо здесь? Найдем полынью и буль. Скажем старику — все, Енисей.
— У него бинокль есть, Сань. И глаза. Он нас насквозь видит. Дойдем до большой воды, как договорились.

— До большой воды… — Леха сплюнул. — Ты вообще понимаешь, что мы делаем? Мы идем топить улики собственного крушения! Мы превращаемся в соучастников! Нас же первого мента загребут: «Где самолет?». А мы им: «Извините, дяденька, мы его по частям дедам в огород сдали, а самописец в прорубь уронили по просьбе староверов». Да нас в дурку закроют!
— Лучше в дурку, чем под лед вместе с ними, — отрезал я. — Лех, посмотри на это философски. Мы пишем лучший сценарий выживания в России.
— Да пошел ты со своим сценарием! У меня пальцы на ногах уже не чувствуюются!

Я остановился. Снял с него бахилы. Ноги были белые, как бумага.
— Обморозишь — останешься здесь навсегда. Будешь местной достопримечательностью. Лешим.
Я достал из своего туеса кусок жира, начал яростно втирать ему в ступни. Леха шипел, но терпел.
— Ненавижу тебя, Сань, — выдохнул он. — Ненавижу твою тайгу, твоих дедов и эту оранжевую хреновину.
— Зато живой, — я затянул его бахилы обратно. — Вставай. В движении — жизнь.

К вечеру мы вышли к гати. Огромное болото, которое летом наверняка хлюпало и дышало метаном, сейчас превратилось в идеально ровное, обманчивое зеркало. Деревянные настилы, проложенные кем-то сто лет назад, вмерзли в лед.

— Красота, — Леха осторожно наступил на бревно. — Как паркет в Большом театре.
— Не остри. Если лед под гатью треснет, мы булькнем вместе с историей.

Мы шли по скользким бревнам. Ветер, как и обещал Еремей, дул в спину, подгоняя, но вместе с ним несло мелкую ледяную крошку, которая секла лицо.

И тут Леха замер.
— Сань… Смотри.

Метрах в двадцати от гати, на чистом снегу, стоял зверь. Огромный, седой волк. Он не выл. Он просто стоял и смотрел на нас. Ветер трепал его густую шерсть.

— Твою мать, — Леха медленно потянулся к двустволке, которую нам выдал Еремей. — Это же полярник. Он нас сожрет и не подавится.
— Не стреляй, — я перехватил его руку. Стволы качнулись. — Если выстрелишь и промажешь, он поймет, что мы еда. Если попадешь — сюда сбежится вся стая на пир.
— А если не выстрелю, он поймет, что мы еда прямо сейчас! — Леха побелел.

Волк наклонил голову. В закатном солнце его глаза блеснули красным. Он сделал шаг в нашу сторону. Снег хрустнул.

Я снял с шеи свой шарф. Ярко-красный, дурацкий, купленный когда-то в сувенирной лавке. Зажал в руке.
— Лех, медленно, без резких движений… кидай ему туес с жиром.
— Ты спятил?! У нас жрать нечего будет!
— Кидай, я сказал!

Леха размахнулся и швырнул туес. Пластиковый контейнер проскользил по снегу и замер в пяти метрах от зверя.

Волк перевел взгляд с нас на туес. Понюхал воздух. Потом медленно, с каким-то царственным презрением, подошел к контейнеру, поддел его носом и опрокинул. Жир вывалился на снег. Волк начал есть. Он ел не спеша, кося на нас желтым глазом.

Мы стояли на гати, боясь дышать.

Когда волк доел, он поднял окровавленную морду, посмотрел на нас в последний раз, развернулся и растворился в синих сумерках тайги.

Леха осел прямо на бревно.
— Я, кажется, обделался, — честно признался он.
— Это просто адреналин, — у меня самого тряслись колени. — Добро пожаловать в настоящую пищевую цепочку, офисный планктон.

Енисей мы увидели на пятый день.

Сначала изменился звук. Ветер перестал быть глухим, в нем появился низкий, утробный гул. А потом лес расступился.

Он был черный. Огромная, дышащая холодом река, закованная в лед, но не мертвая. Полыньи дышали паром, и этот пар поднимался к небу, создавая над рекой собственную, призрачную погоду. Грандиозно. Страшно.

— Вот она, твоя большая вода, — прохрипел Леха. Он похудел килограммов на десять, лицо почернело, обветрилось, но глаза горели диким огнем. — Что делать будем, капитан?

Я достал «черный ящик». Оранжевая коробка казалась здесь, на берегу вечности, чем-то совершенно чужеродным. Символом того мира, который чуть не убил нас.

— Еремей сказал — в реку, — я подошел к краю припая.
— Стой, — Леха схватил меня за плечо. — Сань. Мы можем дойти до поселка. Тут километров сорок вниз по течению. Там метеостанция. Мы сдадим ящик ментам. Мы расскажем про деревню. Это же рабство, Сань! Они там как в концлагере!
— Это их выбор, Лех. Ты не понимаешь? Они не в клетке. Клетка — это мы. Мы бежим, суетимся, покупаем новые айфоны, чтобы не думать о том, что мы все умрем. А они… они просто живут. И хотят, чтобы их оставили в покое.
— Но это улика! Это же наш единственный козырь! С ним мы докажем, что не угнали самолет, что не…
— Что не идиоты? — я посмотрел ему в глаза. — Лех. Если мы отдадим этот ящик властям, завтра здесь будет ОМОН. Вертолеты. Журналисты. Стариков сгонят в кучу, деревню сровняют с землей за «незаконное поселение», Ульяну отправят в детдом или в город, где она сопьется за год. Ты этого хочешь? Спасения ценой чужого мира?

Леха молчал. Он смотрел на черную воду. Пар от полыньи оседал инеем на его бровях.

— Я домой хочу, Сань, — тихо сказал он. — К горячей воде и пицце.
— Я тоже, — кивнул я.

Я размахнулся и швырнул оранжевый ящик. Он пролетел метров десять, ударился о край льда, отскочил и с тяжелым всплеском ушел в черную, густую воду. Пузырей почти не было. Река просто забрала его.

— Все, — сказал я. — Мы теперь официально мертвы для системы.

Мы дошли до метеостанции на седьмой день. Нас подобрали рыбаки на снегоходах.

В теплой избе, пахнущей соляркой и мокрыми валенками, мы пили спирт. Руки не слушались. Леха уснул прямо за столом, положив голову на руки.

Начальник станции, усатый мужик в тельняшке, смотрел на нас с подозрением.
— Самолет, значит, в Норильск летел? А упали где?
— В тундре, — я пожал плечами. — Пурга была. Заблудились, пешком шли.
— Пешком от Норильска? — усмехнулся он. — Вы, ребята, либо герои, либо врете складно. Ни обморожений, ни цинги.
— Спортсмены мы. Бегуны, — соврал я.

Нас накормили, отмыли. Через два дня за нами прилетел борт.

Москва встретила нас шумом, грязью и запахом мокрого асфальта.

Леха уволился через неделю. Уехал в Карелию. Купил там избу. Говорит, учится топить печь. Кажется, он нашел свой дзен.

А я остался. Я сижу в своей съемной квартире, смотрю на ночной город. Мне звонят из страховой компании, из прокуратуры, из редакции какого-то журнала.
— Господин Воронцов, где произошла авиакатастрофа? Координаты? Что стало с причиной отказа двигателя?

Я молчу в трубку.

Я не говорю им, что двигатель отказал, потому что Леха решил «поглазеть на медведей». Не говорю про высокий забор, про Ульяну, про волка на гати.

И самое странное — я не говорю им, что мы выжили.

Потому что там, в тайге, мы умерли. Те двое — менеджер и разгильдяй-пилот — остались лежать в снегу. А из леса вышли совсем другие люди.

Я встаю, подхожу к окну. Где-то там, за тысячи километров, Еремей сейчас смотрит на свои иконы, Ульяна мажет пол пахучей глиной, а над высоким тыном висит тяжелое, низкое небо.

Они думают, что мы унесли их тайну в реку.

Но река никуда не уносит. Она просто хранит.

И я почему-то уверен, что весной, когда пойдет лед, оранжевый ящик не утонет. Его выбросит на берег где-нибудь у Дудинки. И его найдет какой-нибудь местный мальчишка.

Продолжайте с того же места

Войдите или создайте аккаунт, чтобы сохранять прогресс и возвращаться к начатым книгам на любом устройстве.

Войти и сохранить место Можно просто читать дальше — бесплатные главы открыты без входа.
←
0%
→