Москва жрала время. Она переваривала его в пробках, в бессмысленных планерках, в свете офисных ламп, от которого хотелось выть. Прошло три месяца.
Я сидел в кабинете службы безопасности «Норильск-Авиа». Напротив меня за столом сидели двое. Один — полковник транспортной безопасности, квадратный мужик с шеей борца. Второй — гражданский, в дорогом, но помятом костюме. От него пахло чужим успехом и валидолом.
— Александр Сергеевич, — полковник положил на стол ладони размером с лопаты. — Давайте без протоколов. Мы подняли со дна Енисея самописец.
У меня внутри все оборвалось и ухнуло куда-то в желудок.
— Как? — выдавил я. — Там же глубина, лед…
— Магнитные захваты, — хмыкнул гражданский. — Технологии, молодой человек. Вы его плохо утопили. Оболочка треснула, но чипы целы. Мы выкачали оттуда все.
Он открыл ноутбук. На экране замелькали графики.
— Вы падали не в пургу. Согласно данным, небо было чистым, видимость миллион на миллион. Вы отклонились от курса на четыреста километров.
— Приборы врали, — я вцепился в подлокотники кресла. Пальцы побелели. — Была зона турбулентности, мы попали в нисходящий поток…
— Не врите, — полковник поморщился. — Мы восстановили аудиоканал кабины.
Он нажал кнопку. Из динамиков раздался голос Лехи. Живой, наглый, тот самый:
— Да расслабься, Сань! «Сессна» — ласточка, а не ведро. У нас топлива до Норильска с запасом. Кофе хочешь? У меня термос еще булькает.
Я закрыл глаза.
— Леха, у нас левый двигатель кашляет. Слышишь? — это был мой голос. Сдавленный, чужой.
— Ай, датчики шалят! — снова Леха. — Слушай, а давай ниже спустимся? Поглазеем на тайгу. Когда мы еще сверху медведей увидим?
В кабинете повисла тишина.
— Вы решили устроить сафари, — голос полковника стал ледяным. — На высоте три тысячи метров. Из-за вашей идиотской выходки отказал двигатель. Вы угробили казенное имущество.
— Но мы же выжили! — я вскочил. — Никто не погиб! Мы вытащили друг друга!
— Выжили? — гражданский в костюме поднял на меня больные глаза. — Вы знаете, что сейчас происходит в тайге?
— Весной, — продолжил человек в костюме, — когда сошел лед, к Енисею прибило обломки. Местные рыбаки нашли кусок крыла. А потом туда высадился десант. Следственный комитет, МЧС, пресса.
— Мы же договорились… — прошептал я.
— Ваш старик Еремей оказался крепким орешком, — кивнул полковник. — Он встретил их с ружьем. Сказал, что это земля предков, и он будет стрелять.
— И что?
— А то, что у нас правовое государство, а не семнадцатый век. Штурмовать деревню с автоматами — плохой пиар. Начались переговоры. Староверы уперлись. Но потом…
Он достал из папки фотографию. Цветную, глянцевую.
На фото была Ульяна. Она стояла на фоне бревенчатой стены. На ней была серая куртка с надписью «Аэрофлот», джинсы и кроссовки. Волосы, которые я помнил заплетенными в тугую косу, были острижены неровно, под каре. И глаза… В них не было того дикого, лесного блеска. Была только пустота и испуг загнанного зверя.
— Ее нашли на болотах, — сказал гражданский. — Она вышла сама. Сказала, что больше не может слушать, как они молятся. Сказала, что хочет увидеть город.
— Она предала их? — я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.
— Она просто хотела жить, — вздохнул человек в костюме. — Ей восемнадцать, Саня. Восемнадцать лет в лесу, без интернета, без медицины, без выбора. Вы же сами видели, какая там красота. И какая там нищета. И жестокость.
— Где она сейчас? — спросил я.
— В реабилитационном центре под Красноярском. Психологи с ней работают. Она боится открытых пространств, представляете? Ей кажется, что небо сейчас упадет. Но она быстро учится. Вчера впервые зашла в «Макдоналдс».
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Вы использовали нас. Вы знали, что ящик всплывет.
— Мы предполагали, — поправил полковник. — Мы знали, что такие, как вы, всегда возвращаются. Вы думаете, мы просто так отпустили вас из метеостанции? За вами следили от самой деревни. Мы слушали каждое ваше слово на гати. Мы знали про волка. Мы знали, что вы утопите ящик. Это была классическая оперативная комбинация. Нам нужно было легальное основание для входа в «Медвежий угол». И вы нам его дали.
— Вы твари, — выдохнул я.
— Мы государство, — равнодушно ответил полковник. — А теперь, Александр Сергеевич, подпишите здесь. Неразглашение. Пожизненное. Если пикнете в интернете или пойдете к журналистам — сядете за угон воздушного судна и нарушение правил безопасности. Лет на восемь.
Он подвинул мне бумагу.
Я вышел из управления в серый московский дождь. Сел на бордюр прямо на парковке. Меня трясло.
Телефон завибрировал. Номер был скрыт.
— Да.
— Саня? — голос в трубке был хриплым, простуженным, но я узнал бы его из тысячи.
— Леха? Ты где? Тебя тоже взяли?
— Меня не возьмут, — Леха хрипло рассмеялся, и этот смех перешел в кашель. — Я в тайге, Саня. Я им не дался.
— Ты что несешь? Какая тайга? У тебя же изба в Карелии!
— Карелия — это для лохов, — перебил он. — Я вернулся, Саня. Как только понял, что за нами хвост от самой Москвы, я спрыгнул с поезда в Кирове и ушел на перекладных. Я теперь здесь.
— Где «здесь»?
— В «Медвежьем углу». Забор на месте. Старики сначала хотели меня вилами запороть, но я им сказал, что ты ящик утопил. Что мы чисты. Еремей пустил.
У меня перехватило дыхание.
— Леха, они ее забрали. Ульяну. Она в городе. В куртке «Аэрофлота».
На том конце провода повисла тяжелая пауза. Было слышно, как воет ветер и трещит костер.
— Я знаю, — тихо сказал Леха. — Она мне весточку передала. Через рыбаков. Саня… она не предавала. Они ее выменяли.
— Что?
— Еремей отдал ее им. Как козыря. Сказал: «Забирайте девку, она все равно чужая, а нас не троньте до лета». Сделка, Саня. У них там своя геополитика.
— Господи… Что она там делает?
— Живет, — голос Лехи вдруг стал очень серьезным, без привычной придури. — Саня, слушай меня внимательно. Я звоню не просто так. Я по спутниковому, у рыбаков стрельнул. Старик Еремей умирает. Рак у него. Или чахотка, хрен их разберет. Он зовет тебя.
— Меня? После того, что я…
— Именно тебя. Он сказал: «Тот, кто принес железный крик, должен его и унести». Саня, он хочет, чтобы ты забрал Ульяну обратно.
— Да они меня посадят! У меня подписка! Меня на КПП тайги примут!
— А кто тебя просит через КПП? — Леха снова хохотнул, но в смехе не было веселья. — Есть тропы. Я тебя встречу. На старой гати. Где волк. Только волк там больше не ходит. Он ушел. Сказал, что люди стали слишком вонять страхом.
— Леха, я не могу. У меня работа, квартира…
— Саня, — перебил он. Голос стал жестким, как сталь ножа. — Ты помнишь, как мы пили спирт на метеостанции? Ты помнишь, как мы смотрели на Енисей? Ты тогда сказал, что мы умерли. Так вот, брат, мертвые не имеют долгов перед государством. Мертвые могут ходить где хотят. Выбирай. Либо ты сейчас покупаешь билет до Красноярска и едешь ко мне, либо ты остаешься в своей клетке, подписываешь их бумажки и до конца жизни будешь вспоминать, как продал живого человека за право ходить на работу к девяти утра.
Он отключился.
Я сидел под дождем. Капли стекали по лицу, смешиваясь с чем-то соленым. В кармане лежала ручка. В сумке — трудовой договор. Впереди была уютная, теплая, бессмысленная жизнь.
Я достал телефон. Забронировал билет. Самый дешевый, на ночной поезд. Красноярск — Енисейск.
Я сошел с поезда в Енисейске. Купил в сельпо два литра спирта, мешок сухарей, патроны и хороший охотничий нож. Скинул городскую куртку, надел купленный у деда на вокзале старый бушлат.
Леха ждал меня на окраине деревни, у заброшенного склада. Он изменился. Оброс бородой до пояса, похудел до состояния скелета, но глаза… Глаза горели тем самым безумием, которое я видел в них, когда он сажал «Сессну» в тайгу. Только теперь это безумие было спокойным.
— Залезай, — он кивнул на старые, широкие охотничьи лыжи. — Пойдем ночью. Чтобы дроны не щупали.
Мы шли трое суток. Тот же путь, только в обратном направлении. Но теперь тайга не казалась мне враждебной. Она была домом. Мы ночевали в снегу, закутавшись в шкуры. Леха рассказывал, как он живет.
— Знаешь, что самое смешное? — говорил он, помешивая варево в котелке. — Я здесь впервые в жизни чувствую себя в безопасности. Там, в Москве, я каждый день ждал, что меня уволят, что банк отберет машину, что жена уйдет. А тут… Тут либо сожрут, либо нет. Все честно.
— Ульяна как? — спросил я.
— Плачет по ночам. Боится, что ее заберут. Но держится. Она же их крови, просто городская пена сверху была. Смывается.
Мы вышли к реке. К тому самому месту, где я утопил ящик. Лед был черным и страшным.
— Вон там, — Леха указал на другой берег, где чернел высокий тын. — Они ждут.
— Как я пройду? У меня же лицо московское.
— А ты не иди как москвич, — Леха стащил с себя бушлат. Под ним была грубая домотканая рубаха. — Иди как тень. Согнись. Не смотри им в глаза. Для них ты сейчас — призрак. Тот, кто вернулся с того света.
Мы перешли реку. Ворота были приоткрыты.
Внутри пахло ладаном и смертью. Еремей лежал в большой избе. Он стал совсем прозрачным. Кожа пожелтела и высохла.
Он открыл глаза, когда я подошел. Посмотрел сквозь меня.
— Принес? — прошептал он.
— Я без ящика, Еремей. Его достали.
Старик едва заметно улыбнулся.
— Знаю. Птица улетела. Но перо осталось.
Он повернул голову. На лавке, в углу, сидела Ульяна. Увидев меня, она вскочила, закрыла рот руками, чтобы не закричать, и бросилась мне на шею. Она пахла дымом, молоком и свободой. Она дрожала всем телом.
— Тише, — я гладил ее по спутанным волосам. — Мы уходим. Прямо сейчас.
— Куда? — прошептал Еремей. Голос был на последнем издыхании.
— В мир, — ответил я. — Туда, где ей не нужно будет выбирать между небом и землей.
Старик закрыл глаза. Дышать он перестал.
В ту же секунду где-то далеко, за сотни километров, взвыла сирена.
— Саня, — Леха стоял у окна, глядя в бинокль. — У нас гости. Вертушка. Идет низко, со стороны реки. Они вычислили нас по тепловизору.
Я посмотрел на Ульяну. Она смотрела на тело Еремея. Ни слезинки. Только сжатые губы.
— Бежим, — сказал я.
Мы выскочили из избы. Деревня гудела, как растревоженный улей. Мужики выбегали с ружьями, но смотрели не на нас, а в небо.
— Лыжи бросай! — крикнул Леха. — К протокам! Там лед тонкий, они на вертушке не сядут!
Мы бежали к лесу. Снег летел из-под ног. Сзади нарастал механический рев.
Земля дрогнула. Вертолет прошел над самыми крышами, сдувая дым из труб.
Мы вломились в чащу. Ветки хлестали по лицу. Ульяна бежала впереди, удивительно легко, перепрыгивая через валежник. Она знала здесь каждую кочку.
— Стой! — раздалось сверху. Голос из мегафона, усиленный эхом. — Стоять, работает ФСБ!
Леха резко затормозил. Скинул с плеча ружье.
— Саня, иди! — заорал он. — Уводи ее! Я их задержу! Скажешь, что я спятил и напал на вас, понял?! Скажешь, что я дикий!
— Леха, не дури!
— Иди, я сказал! — он передернул затвор. — Это мой билет домой, брат. Мне в ту Москву нельзя. А здесь я — закон.
Он развернулся и, не пригибаясь, пошел обратно, к просвету между деревьями, навстречу садящейся вертушке.
— Бежим! — я дернул Ульяну за руку.
Мы неслись сквозь бурелом. Позади затрещали выстрелы. Один, второй… Короткая очередь. И тишина.
Мы выбежали к болоту. Тому самому, где был волк.
— Сюда! — Ульяна показала на поваленную ель. — Под корни!
Мы забились в ледяную пустоту под выворотнем. Сверху пахло гнилью и талой водой.
Вертолет прошел прямо над нами. Тень накрыла лес. Земля сыпалась нам на головы.
А потом звук начал удаляться. В сторону деревни.
Мы лежали в темноте. Я чувствовал, как бьется сердце Ульяны — ровно и быстро, как у спящей птицы.
— Куда теперь? — спросила она. Голос был хриплым, но своим.
— К Енисею, — сказал я. — А там… Там посмотрим. Может, в Карелию. Говорят, там озера красивые. Научу тебя пиццу готовить.
Она тихо засмеялась. В этом смехе не было ни страха, ни покорности. Только жизнь.
Мы выбрались из-под корней, когда начало смеркаться. Над тайгой висел тяжелый, багровый закат. Небо снова было чистым. И где-то там, за тысячи километров, в теплой московской квартире, кто-то другой подписывал бумаги о нашем неразглашении.
Но это был уже не я.
Вертолет ушел в сторону деревни, но эхо его лопастей еще долго билось о стволы лиственниц. Мы с Ульяной шли всю ночь. Шли на север, уходя от Енисея, от проторенных троп, от любых признаков человека.
К утру мы вышли к старой лесовозной дороге. Колея была мертвой, присыпанной рыжей хвоей. Ульяна остановилась, прижалась спиной к сосне и сползла вниз.
— Не могу, — выдохнула она. — Ноги… как деревянные.
Я снял с нее самодельные поршни. Ноги были стерты в кровь, пальцы распухли.
— Терпи, — я достал флягу со спиртом. — Сейчас будет больно. Очень.
Она закусила рукав своей городской куртки, когда я начал промывать раны. От куртки пахло «Аэрофлотом», дешевым кондиционером для белья и чем-то еще — тем самым запахом цивилизации, который в тайге кажется ядом.
— Зачем ты ее надела? — спросил я, кивнув на куртку.
— Еремей… перед тем как уйти, заставил. Сказал: «Там, куда ты пойдешь, так ходят». Он знал, что не выживет. Готовил меня.
Мы сидели на гнилом пне. Я смотрел на ее руки. Они были в мозолях, крепкие, но под грязью и копотью костров скрывалась та самая девичья кожа, которая никогда не знала ни офисного кресла, ни эпиляции.
— Саня, — она посмотрела на меня снизу вверх. Глаза у нее были огромные, в пол-лица. — А там… куда мы идем… там правда едят из белой бумаги?
— В смысле? — не понял я.
— Еда в коробках. Мне Леха рассказывал. Говорил, что люди там едят бумагу, потому что у них нет времени развести огонь.
Я не выдержал и расхохотался. Я смеялся так, что из глаз потекли слезы. Это был истерический, рваный смех человека, который только что похоронил друга и бежит от федеральной безопасности.
— Да, Уля. Едят бумагу. И пьют воду из прозрачных бутылок, в которых больше химии, чем воды.
— Я не хочу бумагу, — серьезно сказала она. — Я хочу рыбу. На рожне.
— Будет тебе рыба. Пойдем. До трассы километров десять. Там тормознем фуру.