Водитель фуры, усатый татарин из Набережных Челнов, сначала чуть не дал по газам, увидев на обочине чумазого мужика в бушлате и девчонку, похожую на сбежавшую из секты.
— Куда вам, привидения? — высунулся он из окна.
— До Красноярска, шеф. Заплатим.
Он посмотрел на меня, потом на Ульяну. Понял, что дело не в деньгах. Понял, что мы бежим.
— В кузов, — буркнул он. — Под тентом ящики с тушенкой. Грейтесь. И чтобы носа не показывали до самого города.
В кузове пахло железом, машинным маслом и мясом. Ульяна прижалась ко мне, дрожа то ли от холода, то ли от тряски.
— Он добрый, — прошептала она.
— Он просто не спрашивает лишнего. В России это высшая форма доброты.
Красноярск ударил по ушам. После недели абсолютной тишины, где самым громким звуком был треск льда, город орал. Сигналили машины, где-то играла музыка из ларька, визжали тормоза. Ульяна зажала уши руками и зажмурилась.
— Слишком много голосов. Они все кричат.
— Это просто жизнь, — я взял ее за руку. — Идем.
Мы сошли на окраине. Я купил ей в аптеке бинты, перекись, нормальные кроссовки и спортивные штаны. В ближайшем секонд-хенде — пуховик. Старая куртка «Аэрофлота» отправилась в мусорный бак.
— Теперь ты похожа на студентку, — сказал я, глядя, как она крутится перед облезлым зеркалом. — Только очень напуганную студентку.
— Я и есть напуганная, — она зябко передернула плечами. — Саня, нас поймают?
— Не сегодня.
Я снял номер в дешевой гостинице на въезде в город. Дешевая мебель, ковер с пятнами, телевизор, который рябил. Но здесь была горячая вода.
Ульяна заперлась в ванной на час. Я слышал, как шумит вода. Когда она вышла, завернутая в огромное гостиничное полотенце, от нее пахло земляничным мылом. Волосы потемнели от влаги и падали на плечи.
— Я смыла год, — тихо сказала она, садясь на край кровати. — Там, дома, я мылась в бане раз в неделю. А здесь… здесь вода просто так течет. Это грех, да? Тратить столько воды?
— Это прогресс, — я протянул ей кружку с кипятком, в котором плавал чайный пакетик. — Пей. И ложись спать. Завтра я уйду. Мне нужно кое-что забрать.
Я оставил ей денег и телефон. Старый, кнопочный, с новым номером.
— Никому не звони. Никуда не выходи. Если через три дня я не вернусь — беги на вокзал, садись на любую электричку и уезжай на юг.
— Я не поеду без тебя.
— Поедешь, — мой голос не терпел возражений. — Ты теперь свободна, Уля. Не заставляй меня чувствовать себя тюремщиком.
Я вернулся на ту самую лесовозную дорогу. Леха сказал, что задержит их. Я должен был знать, надолго ли.
Место посадки вертолета было оцеплено желтой лентой. Там стояли два «уазика» ФСБ и скорая.
Я сидел в кустах на другой стороне просеки, смотрел в бинокль.
Тела не было. Значит, Леха жив. Или его взяли так быстро, что не успели оставить на виду.
Но я знал Леху. Леха не сдается ментам просто так.
Я обошел оцепление по дуге, вышел к деревне с противоположной стороны.
«Медвежий угол» гудел. Староверы стояли за своим тыном. Ворота были заперты. На крышах сидели мужики с ружьями.
Я нашел глазами избу Еремея. На крыльце сидел новый староста — мрачный, бородатый мужик.
Я подошел к воротам. Постучал. Не прикладом, костяшками пальцев.
Калитка приоткрылась на цепочку. Выглянул молодой парень с цыпками на руках.
— Тебе чего, городской?
— Мне бы со старейшим поговорить. Передайте, что пришел тот, кто утопил крик.
Парень исчез. Через минуту калитка со скрипом отворилась.
— Заходи. Только руки на виду держи.
Меня провели в ту же избу. Пахло ладаном и свежими дровами. Новый староста сидел за столом.
— Еремея схоронили, — вместо приветствия сказал он. Голос у него был глухой, как из колодца.
— Знаю.
— Леший твой тоже там лежит, — староста кивнул куда-то в сторону окна. — У вертолета. Живой. Связали его. В город повезли. Вертолетчики стрелять не стали, а он выскочил с ружьем, когда они вашего главного вязать начали. Пальнул в воздух. Те с перепугу ему прикладом голову и поправили.
— Он жив? — выдохнул я.
— Жив. Но голову ему крепко встряхнули. Мыкается теперь, слюни пускает. Не жилец он для тайги больше.
Староста достал из-под стола туес. Мой туес, с которым мы шли к Енисею.
— Это он просил тебе отдать. Сказал, ты придешь.
Я открыл крышку. Внутри лежал мой паспорт. И ключи от московской квартиры.
— Он все продумал, — усмехнулся я.
— Он за тебя жизнь положил, — сурово сказал староста. — И Леший твой тоже. Уходи. И девку свою забирай. Мы ее обратно не примем. Она теперь с печатью.
Я взял паспорт. Он был теплый.
— Спасибо за хлеб-соль.
— Иди с миром.
Когда я ввалился в гостиничный номер, Ульяна не спала. Она сидела на подоконнике, смотрела на огни трассы.
Я бросил на стол паспорт и ключи. Они звякнули.
— Собирайся. Мы уезжаем.
— Что это? — она спрыгнула с подоконника.
— Это пропуск в ад, — я начал скидывать вещи в рюкзак. — Но это наш пропуск.
Я рассказал ей про Леху. Про то, что его взяли, но он жив. Про то, что староверы нас откупили, отдав его.
— Они его… сломали? — спросила она.
— Голова. Но он нас вытащил.
Мы спустились вниз. Я бросил ключи от номера на стойку.
— Вызови мне такси до аэропорта.
В машине Ульяна взяла меня за руку. Ее ладонь была горячей.
— Саня, — сказала она тихо. — А мы теперь кто?
— Мы? — я посмотрел в окно на проносящиеся мимо огни Красноярска. — Мы теперь призраки с документами. У меня есть паспорт. У тебя… у тебя его нет. Но мы живы.
— А Леха?
— Леху мы вытащим. Я найду адвоката. Вытащим его из психушки, куда его наверняка упекут. И уедем. Куда-нибудь, где нет тайги. Где нет заборов. Где люди просто живут.
— Такие места бывают? — она недоверчиво посмотрела на меня.
— Бывают. Я видел на карте. Италия, например. Или Греция. Там тоже есть горы и море.
В аэропорту я купил два билета. Москва. Самый дешевый эконом.
Мы сидели в зале ожидания. Ульяна крутила в руках телефон. Она уже научилась им пользоваться — тыкала в экран, смеялась каким-то видео.
— Саня, — она вдруг стала очень серьезной. — А если мы приедем в Москву, и нас там узнают? По телевизору же показывали. Искали выживших.
— Не узнают, — я обнял ее за плечи. — Там миллион лиц. Мы просто станем двумя из них. Я подстригусь. Ты перекрасишь волосы. Мы купим тебе очки.
— Очки? Зачем? У меня зрение хорошее.
— Для маскировки. Будешь умной.
Она фыркнула и ткнула меня кулаком в бок.
Объявили посадку.
Мы шли по телескопическому трапу. Ульяна остановилась, задрав голову. Потолок коридора был белым, из пластиковых панелей.
— Как в пещере, — прошептала она. — Только светлой.
— Это прогресс, детка, — я подтолкнул ее вперед. — Идем. Нас ждет бумага, которую можно есть.
Она засмеялась. Смех разнесся под сводами аэропорта — чистый, звонкий, совершенно не тундровый.
Мы сели в кресла. Стюардесса пошла по проходу, предлагая леденцы.
Ульяна взяла один. Развернула шуршащую бумажку. Посмотрела на нее.
— Сладкая, — удивленно сказала она. — И правда бумага.
Самолет дрогнул и покатился по рулежке.
Я закрыл глаза. Я не чувствовал себя спасенным. Я чувствовал себя должником.
Где-то там, в сером здании на окраине Москвы, лежали наши показания. Где-то в закрытой клинике под Красноярском сидел Леха, глядя в одну точку.
Но винт самолета набирал обороты.
И мы летели домой.
Только вот дома у нас больше не было.
Москва встретила нас не дождем, а сухим, кондиционированным воздухом торгового центра «Шереметьево». После запаха хвои, дыма и мокрой шерсти этот запах бил в нос — смесь кофе, парфюма и стерильной пыли.
Ульяна шла за мной, вцепившись в рукав моей куртки. Она не смотрела по сторонам, она смотрела под ноги. Мраморный пол отражал тысячи огней, и ей казалось, что она идет по льду, под которым плавают чудовища.
— Не поднимай глаз, — тихо скомандовал я, пробираясь к выходу. — Просто иди.
— Почему они все улыбаются? — прошептала она, когда мимо прошла стюардесса. — У нее зубы наружу. Ей страшно или она хочет укусить?
— Это называется «сервис», — я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Это маска.
Такси мы поймали обычное, городское. Ульяна села назад и всю дорогу гладила кожаную обивку сиденья, словно это было живое существо.
— Оно дышит, — сказала она, когда водитель резко затормозил.
— Это пузырьки воздуха под кожей, — объяснил я. — Синтетика.
Я снял квартиру в Алтуфьево. Не через агентство, а через мутного риелтора, которому было плевать на мои документы, лишь бы кэш на стол. Двушка на первом этаже панельной девятиэтажки. Окна выходили на детскую площадку и глухую стену соседнего дома.
Идеальная тюрьма.
— Мы здесь надолго? — спросила Ульяна, когда за риелтором закрылась дверь.
— Пока не поймем, что делать.
Я бросил рюкзак на пол. В рюкзаке глухо звякнуло. Я достал «подарок» от Лехи — туес. Внутри, кроме паспорта, лежал мой старый смартфон. Я включил его. Десятки пропущенных от неизвестных номеров. Сообщения от мамы: «Саша, если ты жив, просто напиши "да"». Сообщения от бывшей девушки.
Я выключил телефон и вытащил сим-карту. Разломал ее пальцами.
— Правило первое, — я повернулся к Ульяне. — Никаких старых имен. Я больше не Александр Сергеевич Воронцов. Я — Саня. Просто Саня.
— А я? — она смотрела на меня серьезно, по-взрослому.
— Ты… — я задумался. На Ульяну она здесь не тянула. Слишком дико, слишком пахнет ладаном. — Ты будешь Юля.
— Ю-ля, — она попробовала слово на вкус, растягивая гласные. — Как капля. Мне нравится.
Первые три дня Юля отказывалась выходить на улицу.
— Там слишком много неба, — говорила она, сидя на подоконнике. — Оно давит. И звуки… они не кончаются. В лесу ночью тихо, а здесь город всегда кричит.
Я приносил ей еду. Гречку, тушенку, хлеб. Но на третий день тушенка закончилась, а гречку она есть отказалась.
— Я хочу того, в бумаге, — заявила она.
Мы пошли в «Пятерочку».
Это была катастрофа.
Юля замерла у стеллажа с йогуртами.
— Саня, — она дернула меня за рукав. Глаза у нее были круглыми от ужаса. — Смотри. Там мертвые люди. Маленькие. В цветных гробиках.
— Это «Растишка», — я попытался сохранить серьезное лицо, но внутри все сжалось от жалости. — Молоко.
— Зачем они кладут молоко в пластиковые гробы и рисуют на них улыбки? Это чтобы дети привыкали к смерти?
Я купил ей обычный кефир в бутылке и глазированный сырок в желтой обертке.
Сырок она разворачивала минут пять. Сначала смотрела на фольгу, потом на шоколад.
— А это можно есть? — она понюхала его. — Пахнет радостью.
— Ешь давай.
Она откусила. Замерла. По подбородку потекла капля шоколадной глазури.
— Это лучше, чем мед, — прошептала она. — Мед просто сладкий. А это… это сладко и стыдно.
Вечером в дверь позвонили.
Не в домофон, а в саму квартиру. Три коротких, один длинный.
Я метнулся к глазку.
На площадке стоял человек. Невзрачный, в сером пальто. Лицо такое, что увидишь — и через секунду забудешь. Только глаза холодные, как у щуки.
Я знал этот взгляд. Так смотрят не люди. Так смотрят функции.
— Кто там? — голос Юли за спиной был тихим, но в нем звенела тетива.
— Сосед снизу. Говорит, мы его заливаем, — соврал я, хотя краны были перекрыты.
Я на цыпочках отошел от двери. Подтащил к ней тумбочку, навалился плечом.
— Юля, — я говорил шепотом, прямо ей в ухо. — У нас в рюкзаке есть нож. Достань его. Иди на кухню. Если я крикну «Рыба» — прыгай в окно.
— Первый этаж.
— Тогда бери табуретку и бей по голове. Целься в висок.
Мы стояли в тишине. Слышно было только, как у соседей сверху работает телевизор.
Звонок повторился. Потом щелкнул замок соседней двери.
— Гражданин, вы к кому? — голос пенсионерки бабы Зины.
— Полиция, проверка паспортного режима, — скучно ответил серый человек.
— А удостоверение покажь! — не унималась баба Зина. — Я вас, иродов, знаю, вы в прошлом годе под видом газовщиков чуть деда моего не обули!
Послышалась возня, приглушенные голоса. Потом лифт звякнул и поехал вниз.
Я еще час стоял у двери, не отнимая плеча от тумбочки.
— Ушли? — спросила Юля. Она стояла в коридоре, сжимая в руке наш охотничий нож. Держала она его правильно, лезвием от себя.
— Ушли. Ложись спать.
Но я не спал. Я сидел на кухне, пил водку прямо из горла и смотрел в черное стекло окна.
Они нашли нас. Не прошло и недели. Значит, Леха раскололся. Или они просто вычислили меня по банковской карте, когда я покупал билет.