Странно и непривычно грустно. Солнце будто вытащенная из горна стальная болванка на наковальне горизонта. Почему-то захотелось, чтобы сейчас был вечер, и миг, в котором я осознал себя, сменился чередой других. Солнце двинулось вниз. Раскаленная болванка остывала, краснея, сминалась под ударами молота-времени, разбрасывала вокруг себя искры зари.
Я стоял посреди улицы, прямо на проезжей части, хотя по обеим сторонам были мощеные брусчаткой тротуары, а за ними — многоэтажные, однообразно-серые коробки зданий. Метрах в пятистах улица кончалась. Город обрывался — Солнце садилось аккурат в проплешину, между последними двумя высотками. Я обернулся — синхронно шевельнулась тень, неестественно длинная, нескладная, но все же явно мужская тень. Хотя я с самого начала знал, осознал себя мужчиной. Тень упиралась головой в здание — такое же, как и остальные: блеклая мозаика из бетонных блоков, высотой в этаж.
Окна и лоджии светились, и я не сразу понял, что внутри никого. А свет — лишь блики, отражение вечернего Солнца. Не горел свет и в других домах, а еще не было машин. Ни одной — дорога, на которой я стою, поделена белым пунктиром на три полосы, по ним должны были идти три потока автомобилей, но не было ни одного. Пустая улица, пустые дома — мертвый город. И живая заря там, где он обрывается. Я пошел в сторону Солнца.
— Эй, — голос заставил обернуться.
Из проулка ко мне шел мужчина, даже скорее парень. Он молчал, топал не спеша. Ружье в его руках угрозы не внушало — переломлено пополам, да и держал его парень небрежно. Вкупе с потертой кожанкой и переброшенной через плечо сумкой, ружье воспринималось не как оружие, а как необходимый дорожный атрибут.
— Далеко собрался, на ночь-то глядя? — спросил парень, когда между нами осталось шагов десять, и, не останавливаясь, продолжил: — Я не добрый самаритянин, поступай как знаешь, но я бы на твоем месте дожил хотя бы до утра.
Слова наверняка имели больший смысл, чем я сумел понять, поэтому смолчал.
— Так ты новенький? — спросил парень, увидев мою заминку.
Он перехватил ружье — вроде бы невзначай, но теперь мог захлопнуть его и выстрелить за долю секунды, хотя говорил с улыбкой и по-прежнему без агрессии.
Я осторожно кивнул.
— Скоро стемнеет, нужно сваливать, — сказал парень, развернулся и зашагал от Солнца.
Я поспешил следом — ему виднее, куда нужно сваливать, и от кого.
— Первое правило этого мира, — сказал парень, когда я нагнал его. — Чем дальше от края, тем меньше вероятность.
— Вероятность чего? — спросил я.
— Чуда. Кстати, Сергей, — он на ходу протянул руку.
— Сергей, — повторил я, осознав, что не знаю собственного имени. Вернее, у меня его нет.
— Тезка, значит?
Почему нет? Наверное, я могу выбрать любое имя — пока побуду Сергеем. Я пожал протянутую руку.
— Вообще, я Сергей Юрьевич, для друзей Сюр. Ладно, вон, в том доме заночуем, — Сюр указал вперед. — Раз ты появился, вряд ли что-то еще случится.
Рой вопросов кружился в голове, но я молчал. Наверное, это особый вид мазохизма — по трем кусочкам пазла, даже не подходящим друг к другу, пытаться угадать, что изображено на головоломке. Сюр сказал, что чем дальше от окраин, тем меньше вероятность чуда. Мое появление можно назвать чудом? Пожалуй, хотя он, кажется, ничуть не удивился. Признаться, я и сам не удивился. Но это не то чудо, от которого нужно убегать.
— Подержи-ка. — Сюр протянул мне ружье. Переломленное, но патроны в патронниках, капсюли не наколоты.
— Не боишься? — спросил я.
— Что стрельнешь в спину? — Сюр усмехнулся. — А ты мне нравишься. Слабак сначала бы взял ружье, и только потом спросил бы. Нет, тезка, не боюсь. У тебя голова от вопросов пухнет, и будь ты трижды психопатом, не станешь убивать того, кто знает ответы. Если честно, то только часть ответов.
Я взял ружье. Сюр, выудив из сумки монтировку, шагнул к подъезду.
— В этих панельках везде домофоны, — прокомментировал он.
Скрежетнул металл по металлу, недовольно пискнул динамик. Домофон, оказывается, работал. Сюр выволок из подъезда детскую коляску.
— Запоминай: если двери подъезда открыты, значит, внутри человек.
Я кивнул, он подпер дверь ручкой коляски и продолжил:
— И всегда закрывай их, когда уходишь.
— Зачем? — спросил я.
— Чтобы показать, что человек вышел, — ответил Сюр.
Он осмотрелся, поморщился и двинул на второй этаж. Потом на третий. Здесь одна из дверей оказалась деревянной, Сюр снова налег на монтажку, и дверь поддалась, но за ней оказалась еще одна — стальная. Сюр выругался, и мы пошли дальше.
Вскрыть квартиру получилось только на шестом этаже.
— Входя, включай свет во всех комнатах, — Сюр, не разуваясь, прошел на кухню.
— А выходя — выключать? — спросил я.
— Быстро схватываешь. — Он по-свойски заглянул в холодильник. — Пиццу будешь?
* * *
Сюр сидел на диване и потягивал найденное в холодильнике вино из хрустального бокала. Со стороны посмотришь — хозяин. Но хозяева не выворачивают на пол содержимое шкафов и не выламывают двери монтировками. А воры — не сидят в разграбленной квартире, надев домашний халат. Впрочем, вор бы непременно прихватил деньги и золото, а Сюр ими даже не заинтересовался.
— Кто ты такой? — спросил я.
— Крайний.
— Очень содержательно.
— Каков вопрос… — он пригубил вино. — На твоем месте логичнее было бы спросить «где я?», или «что происходит?», или, на худой конец, «почему в этом городе никого нет?».
— А ты бы ответил?
Сюр покачал головой.
— Я и сам бы хотел знать, — грустно сказал он. — Но ни я, ни кто-то другой, увы. Знаешь, тезка, это странный мир. Нелогичный. Но и здесь живут люди. Рождаются и умирают, появляются и исчезают.
Сюр замолчал, сейчас явно должна быть моя реплика.
— Появляются, как я?
— И исчезают, — он осушил бокал одним махом. — Приятное вино. Рекомендую.
Я взял из серванта бокал, Сюр наполнил его. Себе наливать он не стал.
— Поэтому нужно включать свет и оставлять двери открытыми?
— Быстро схватываешь. А теперь слушай, запоминать придется много.
Сюр рассказал, что этот мир — всего лишь город. В нем появляются и исчезают не только люди, но и целые здания, и даже кварталы. Центр относительно стабилен, тогда как на окраинах метаморфозы происходят почти каждую ночь.
Часть населения кучкуется в центре, в относительной безопасности, мы же сейчас всего в километре от края мира. Кто захочет жить в доме, который в любой момент сгинет?
Где, как и когда произойдет очередное «чудо», никто сказать не мог. Строились целые теории, подгонялись алгоритмы, создавались компьютерные модели — все впустую. Город непредсказуем. Есть только три неточных правила, о которых Сюр потом расскажет подробнее. Впрочем, первое я уже знаю, центровым его с лихвой хватает.
А на окраинах не только исчезают, но и появляются люди. Появляются, и, как правило, снова исчезают, потому что не знают, куда попали и как здесь выжить. Исчез бы и я, если бы не встретил Сюра. Ведь я шел прямиком за город. Ни один из тех, кого ночь застала в степи, не возвращался.
И это — второе правило. Чудеса случаются только ночью, днем же можно почти без опаски бродить по окраинам и даже выходить в степь.
— А третье правило? — спросил я.
— Двух чудес подряд не бывает, — ответил Сюр, — вот только ты тут скорее исключение.
— Почему?
— Вчера тут четыре квартала разом исчезли. Ты не должен был появиться, — он зло усмехнулся. — Я ведь поначалу тебя за центрового принял, решил, что кукушка съехала, жить надоело.
— Такое бывает?
— Нечасто, — отмахнулся Сюр, — но бывает. Обычно после таких исчезновений месяц, а то и два тишина, штиль полный, а тут, видишь, ты появился.
— Выходит, и впрямь правила неточные, — заметил я.
— Очень неточные, — согласился Сюр, — а теперь давай спать. Это четвертое правило, мое.
* * *
Утром Сюр исчез. Входная дверь на засове, кожанка сутуло висит на стойке в прихожей. Остальные его вещи остались в комнате, подле дивана. Ружье, потрепанная одежда да сумка — все «наследство». Хреновое чувство, когда в чужих грязных вещах копаешься, но что делать? Начал с карманов — весь «улов»: зажигалка, мятная жвачка да дюжина патронов. Картечь. Хм… Странно, мобильника нет. В квартире стоял стационарный телефон. Снял трубку — тишина. Включил телевизор — работает, но показывает лишь синий экран…
В сумке два отделения и карман. Расстегнул первое. Две пачки патронов к ружью: снова картечь и пулевые. А еще револьвер и даже пара гранат, и это у парня, который приветливо улыбался, и, можно сказать, спас меня… Не самый дружелюбный мирок.
Следом нашелся прямо «набор вора-выживальщика» — от аптечки и фонарика до монтировки с набором отмычек. Знать бы еще, как этим добром пользоваться…
В кармане сумки лежал старый и уже изрядно потрепанный жизнью ежедневник.
— Спасибо, Сюр, позаботился, — пробубнил я под нос, но почерк, черт бы его побрал, как у в стельку пьяного хирурга.
Слов не разобрать, а на некоторых страницах — рисованные от руки карты, планы города. Явно со следами ластика и исправлений по многу раз, а оттого почти бесполезные для меня сейчас.
Пролистал последние исписанные страницы, постарался расшифровать хоть что-то, не уверен, что получилось, но если все верно — Сюр явно недоговаривал. Его исчезновение — уже четвертое чудо подряд, и все в одном месте. Некая девушка, обозначенная как N., появилась совсем неподалеку позавчера. Почти как и меня, Сюр встретил ее на улице, на закате. Вот только… она его отшила. Сергей не стал спорить, удалился. Но перед этим положил на асфальт нож, буркнув:
— Вот, возьми. Пригодится.
А дело было как раз в одном из кварталов, что исчезли позавчера. В общем, Сюр решил еще раз прошвырнуться по этим местам, отчасти потому, что два чуда подряд, отчасти — поискать эту N. — вдруг еще существует… «Наверное, красивая», — подумал я.
Оставить сумку и ружье было бы глупо, а зачем кожанку надел — сам не знаю. Вот только, спускаясь по лестнице, все думал: кто я? Ничего не помню, но имени — как-то особенно сильно, будто и не было его, как у дикого зверя. Сюр невзначай называл меня тезкой, а сейчас иду вот, в его куртке, искать ту самую N., что не сумел он. Не знаю, зачем она мне далась, но мы появились почти в одно и то же время в этом жутко странном месте, и наверняка тут есть какая-то связь.
Для начала стоит вернуться на место, где осознал себя. На последнем плане, накаляканном Сюром, есть две надписи зеленой ручкой «Сергей» и «N.» Вот я, смотрю туда, где вчера пропасть горизонта поглотила Солнце. Тогда N. появилась там, где сейчас степь. Там, куда я намеревался пойти. Сейчас раннее утро. Дойду до края, гляну, что там, и обратно, поближе к центру города, подальше от чудес.
Сказать, что город обрывался внезапно — ничего не сказать. Степь за домами начиналась буквально сразу — ни дворов, ни тропинок, даже шоссе, по которому шел, заканчивалось внезапно — будто кто-то обрезал его болгаркой по невидимой линейке. Вот асфальт — обрывается под прямым углом, и сразу пожухлая, выжженная полуденным Солнцем трава.
На плане Сюра здесь все еще были здания — остались контуры-прямоугольники, затерты. Сейчас — растет трава, бескрайние просторы степи, вот только шагах в трехстах стоит дом. Не из этого города, и, возможно, даже не из этого мира. Это не часть города. Это — деревенский дом. Деревянный, обнесенный огородом, за которым растут кусты и гнутся, едва не ломаясь от урожая, яблони.
Сюр предупреждал, что степь опасна, но еще утро — я по-любому успею вернуться в город, а этот дом выглядит по меньшей мере странно, кругом все видно от горизонта до горизонта, а он стоит такой, единственный… Двинул в степь. Ноги путаются в траве, идти непросто, пока добрался, вроде как и устал уже. А вот в огороде — трава покошена, кусты все подвязаны, грядки — прополоты. Такое ощущение, что хозяева и сейчас дома. Обманчивое. Я ведь ни одного человека по дороге не встретил, а дом — появился буквально вчера, и хозяйство попросту не успело прийти в запустение. Двинул к двери, по пути сорвав с куста пару ягод смородины. Вкусно…
Я вошел. А что оставалось? На стук никто не ответил, дверь оказалась не заперта. И пистолета у виска, вот никак не ожидал…
— Откуда эта куртка? — голос приятный, девичий, а вот ситуация… не обернешься, чтобы посмотреть.
— Тише, тише, не торопись, — медленно опускаю ружье на пол, переломленное, как и носил Сюр, — не шали, ладно?
— Кто ты такой?
— Сергей… — ответил я, — Юрьевич, для друзей — Сюр.
А вот это зря сделал… Ствол снова смотрит в лоб, а крови на одежде предостаточно, чтобы ощутить серьезность ее намерений.
— Не знаю. Не помню имени, появился, будто ниоткуда, ничего не помню. — Признался, лучше бы сразу честно сказал. — Можно я медленно повернусь?
И оборачиваюсь, затаив дыхание. А она — не просто красивая, офигенная… точеная на прецизионном станке фигура, подсвеченная солнцем из дверного проема, русые, чуть волнистые волосы, кровь на летнем платьице, похоже, не ее. А вот на щеке кожа содрана, будто с велосипеда упала, и да, наставленный на меня пистолет — передернуло, будто пальцы в розетку сунул. Понимаю тебя, Сюр, такую я бы и сам искать пошел, и ни словом никому не обмолвился…
— Ты! — отступила на два шага, пистолет в руках задрожал, медленно опустился. — Откуда я тебя знаю? Где видела? Кто ты такой?
На миг в глазах потемнело, в виски ударила боль, будто электрическим разрядом пробило, я вспомнил, вспомнил ее лицо и… ничего, ничего больше, только то, что встречались раньше. А значит, существовала другая жизнь, до того, как очнулся здесь.
— Говорю же, не знаю. Очнулся посреди улицы, смотрящим в закат. Единственное, что помню, — смотрю в глаза, — твое лицо.
— Значит, ты не из этих?.. — осеклась. — Я… тоже не помню…
— Из «этих»? Ты про кого?
Пистолет с грохотом выпал из рук. Губы неровно задрожали, по щекам беззвучно потекли ручейки слез.
Взял за плечи, едва касаясь, самыми кончиками пальцев, проводил к дивану. N. послушно села, разрыдалась. Не знаю, сколько это продолжалось. Показалось — вечность, но когда слезы начали заканчиваться, она сбивчиво, спотыкаясь и шмыгая носиком, начала рассказ.
Нож, оставленный Сюром, подняла, положила в сумочку. Кроме него на улицах не встретилось ни души, и N. уже начала переживать и жалеть, что не выслушала его. Поэтому, когда встретила «тех троих», сначала обрадовалась. Вот только они даже разговаривать не стали — грубо повалили на землю, связали руки.
— «Не порти личико!» — говорили они, понимаешь? Продать хотели, и единственное, что их беспокоило, — «товарный вид» сохранить, чтобы заплатили побольше. — Притронулась к ссадине на щеке.
Банда вскрыла подъезд и затащила N. в одну из квартир. Двое отправились искать, чем поживиться. Третий вызвался сторожить пленницу, но на деле хотел поглумиться над ней. Вел себя нагло и самонадеянно. Руки развязал, да еще и спиной повернулся… N. вытащила из сумочки нож и изо всех сил ударила. И еще, еще. Амбал со стоном рухнул, а девушка схватила его пистолет и со всех ног бросилась на улицу.
Она слышала погоню, летящие вслед проклятия все ближе. Думала, догонят, но внезапно город оборвался, началась степь. Проклятия все еще доносились сзади, но все тише и тише. Видимо, в степь те бандиты соваться не рискнули. N. бежала на последнем дыхании, спотыкаясь о траву, пока не упала. Сил не осталось, она так и отключилась, лежа на земле и плача.
Очнулась N., когда солнце уже вовсю жарило землю. Увидела дом на отшибе, пошла туда, чтобы попросить о помощи. Дверь открыта, но хозяев внутри не оказалось, а в город возвращаться страшно — так и осталась тут.
— Я ведь… я убила его, что теперь будет? — всхлипнула, но слез не было.
Немало ей пришлось поплакать в этом мире.
— Успокойся. Ты защищалась. Все правильно сделала, любой суд встанет на твою сторону. — И, чтобы сменить тему, спросил: — Знаешь, я сегодня не завтракал. Покормишь?
— Да, но…
Оказывается, все это время N. питалась плодами с огорода. Чувствует себя непрошеной гостьей в этом доме и старается ничего не трогать, пока хозяева не вернутся. Сорвать яблоко в чужом саду стыдно, но воровать еду в доме — просто непозволительно. Она же ни с кем толком не поговорила и понятия не имеет, насколько странное это место.
— Нет никаких хозяев. Ты хозяйка.
Я направился к холодильнику, сам не уверенный в своих словах. Когда-то здесь бегали дети. Иначе кто мог на дверце из букв-магнитиков выложить слоги: «ПОЯ», «МЛИ», и, в самой середине, «СЮР». Только буква «Ю» перевернута… Присматриваешь за мной, дружище? Или за N.?
В холодильнике полно всего. Достал дюжину яиц, бекон да пакет с помидорами.
— Я приготовлю, — подскочила N., — садитесь, отдохните.
С пистолетом в руках «ты» говорила, а тут — «садитесь». Даже не знаю, хорошо это или плохо. Но спорить не стал — устроился на диване, достал дневник.
В этот раз каракули Сюра разбирать легче. Видимо, привыкаю. Устройство этого мира оказалось не то что простым — примитивным. В городе ничего не производится. Все живут за счет чудес. Попросту — грабят квартиры в появившихся домах, а это, большей частью, однообразные спальные районы. Нарваться на магазин, особенно продовольственный, — большая удача. Одежда особым спросом не пользуется — ее полно в шкафах, служит долго. С едой дело другое. Кушать хочется всегда. И даже если сегодня ты сорвал куш, через месяц все покроется плесенью. Это в лучшем случае — ведь все может пропасть в следующую ночь. А можешь неделями бродить по уже разоренным квартирам, так и не встретив по пути ни одного чуда, и все равно сдохнешь от голода.
Поэтому находки тащат в центр, где обосновалась самая крупная банда — «Центровые». Хорошо устроились — сами ничем не рискуют. С окраин им тащат все, что найдут, отдают за бесценок. Они же втридорога продают тем, в чьем районе давно не случалось чудес. Вернее, не продают. Деньги здесь не в ходу — их как фантиков почти в каждой квартире, поэтому пишут расписки. Очень удобно для центровых — сгинет человек, и не должны ему ничего. И печально для меня. В сумке Сюра я видел несколько, но воспользоваться ими не получится.
Конечно же, так просто «центровым» стать не выйдет. Сначала нужно «доказать преданность» — сделать что-то выдающееся. Более ценное, чем найти нетронутый магазин продуктов. Посмотрел на колдующую у плиты N. Ее ведь наверняка центровым отвести хотели. Интересно, такого «подарка» хватит, чтобы преданность доказать? Передернуло от одной мысли. И еще раз, от осознания, что каждого в этом мире посетит такая же. Слишком жестокое место для таких, как она. И пусть защитник из меня такой себе, одну оставлять нельзя. Тем более что ее лицо — единственное, что помню, как и она мое. А других зацепок, чтобы разобраться, что, черт побери, происходит, попросту нет.
Омлет просто тает во рту. Бекон обжарен до нежно-золотистой корочки с обеих сторон, приятно похрустывает. А еще салатик — я даже толком не понял, из чего он, но чертовски вкусно. Я уплетаю за обе щеки, N. же кушает не торопясь, смакуя.
Ели молча. Не стал делиться тревожными мыслями — и без того напугана. Она первая нарушила тишину:
— Знаете… Я ведь тоже ничего не помню. Появилась из ниоткуда. Звать никак. Не понимаю, что происходит, и ни малейшего понятия, что делать.
— А как же я? Меня ты узнала? — нарочно говорю «ты».
— Наверное. Я… я ни в чем не уверена. Вы мне и сейчас кажетесь знакомым, а может, просто дежавю. — Задумчиво опустила вилку.
— Я тебя тоже помню. Единственное, что помню — тебя. Так что никакое это не дежавю, ясно? Мы были знакомы раньше. И то, что вместе оказались здесь — не случайность. — Встаю из-за стола. — Тебе нужно переодеться.
Повезло. В доме нашелся целый шкаф женской одежды. Вся на размер больше, ну да лучше, чем ничего. Оставил N. наедине со шмотками, приготовился ждать, но нет — через пару минут она вышла в просторном спортивном костюме и кроссовках. Молодец, девочка — сексуальности заметно поубавилось. Будет проще.
— Пойдем. В степи оставаться очень опасно, — беру ее за руку.
— Куда? — вырвалась. — Я никуда с вами не пойду!
А глазами ищет пистолет, он до сих пор на полу валяется подле входа. Все, что N. довелось пережить, доверия к людям не прибавит. И она же до сих пор ничего не знает… Объяснил правила, услышанные от Сюра. Рассказал, как он меня спас, а наутро исчез. N. была непреклонна — встреча с бандитами ее пугала куда больше, чем перспектива исчезнуть. И потом, уже две ночи она провела в этом доме — ничего не случилось. Вот же ж блин! И ведь права по-своему.
Бросать девушку нельзя. Ее лицо — единственная зацепка, чтобы вспомнить… Да кого я обманываю? Таких не бросают. Возможно, ей действительно стоит остаться. А мне? Еды в холодильнике дня на два, максимум. Про проблемы с продовольствием и мафию Центровых ни слова ей не говорил — и так на взводе, не доверяет. Так что теперь прокормить нас двоих — мои проблемы.
— Ладно, — буркнул я, — оставайся. Я пойду, попробую что-нибудь разузнать. Вернусь к вечеру, постучу три раза. Больше никому не открывай, поняла?
Послушно кивнула. Я накинул куртку, перебросил через плечо сумку и двинул. N. окликнула, когда выходил за калитку:
— Подождите… Вот, — протянула пакет молока да наскоро сделанные бутерброды.
Сказать — легче, чем сделать. Я методично обследовал дом за домом, квартал за кварталом. Проникал в подъезд — обычно там уже кто-то побывал, квартиры взломаны, значит, искать нечего. Иногда везло чуть больше: монтировке поддавалась нетронутая дверь. Увы, эти здания слишком стабильны, долго существуют. Все, что годилось в пищу, успела пожрать плесень — даже в холодильниках. Весь «улов» за день — пара банок рыбных консервов, немного гречи да пакет сахара. Еще алкоголь — с ним проще, долго не портится.
Солнце уже падает в жерло заката, а до дома далеко. Нужно поспешить, если хочу сдержать обещание и вернуться сегодня. Дома сменяются домами, тень растет с каждым шагом, и вот уже окрепла, поднимает голову, карабкается на стены. Преследует, не отставая ни на шаг. Днем голубое до рези в глазах небо тускнеет, город окутывают сумерки.
Одно из окон на третьем этаже бросилось в глаза — горит свет. Дверь подъезда подперта палкой. Человек? Времени в обрез, но за целый день не встретил никого — когда еще представится возможность? В крайнем случае, заночую в городе. Почему-то кажется, N. будет волноваться, хотя… Ну, кто я для нее? Случайный прохожий. Уже поднимался, когда в голове мелькнула мысль: а что, если это те двое, что за ней гнались?
Глянул на ружье — два выстрела картечи. На всякий случай заткнул сзади за ремень револьвер. Хотя как я определю, что это — они? Да и похитители не в курсе, что мне все известно. Нет, я не защищаться готовился — хотелось пристрелить обоих за то, что собирались сделать.
На стук никто не ответил. Открыл дверь, но входить не спешу — в этом мире гостей никто не ждет. Это я уже понял.
— Есть кто живой? — тишина.
С ружьем на изготовке, ожидая засады за каждым углом, осмотрел квартиру. Всего-то кухня да маленькая комната, даже балкона нет. Пусто. Вот только одеяло на кровати лежит так, будто им кто-то укрывался, а потом исчез. А возле — рюкзак. Явно лишний в этой халупке. Разбираться некогда, если поспешить, еще успею добраться до дома. И почему я его называю домом? Вроде как своим?
Закинул рюкзак за плечи. Тяжеленький. Некогда с ним разбираться, надо пошевеливаться. Солнце уже коснулось горизонта, слепит так, что не разобрать ничего, но нужно бежать прямо на него, там обрывается город. Там, на отшибе, тот странный дом, куда я обещал вернуться. Бегу в зарю, а тень тянется за мной, будто чернильный след. Нагнать не может, но и отставать не хочет. Будто бы разозлилась, рассвирепела, стоило мне выбежать в степь — стала поглощать нижние этажи, один за другим, тогда как в верхних окнах все еще отражалось Солнце. Добежал как раз, когда тень окончательно сожрала город. Стукнул три раза, как условились, вошел.
— Вы вернулись? Все остыло, сейчас… — N. вскочила, засуетилась. Одета в мужскую рубашку, видимо, нашла среди вещей.
На газу зашкворчала сковорода, наполняя воздух умопомрачительным ароматом. Я вдруг осознал, что чертовски голоден, а еще — насколько это приятно — возвращаться туда, где тебя ждут. На ужин жареная картошка с грибами и блинчики. N. расстаралась и наготовила столько, что двоим точно не съесть. Нужно аккуратно обсудить с ней, что не все так просто с провизией.
Ужин прошел тихо, молча. Я не знал, с чего бы начать, тем много, да все неприятные. N. пару раз поднимала глаза и, казалось, хотела заговорить, но тут же вновь принималась орудовать вилкой.
— Как прошел день? — спросил я, просто, чтобы избавиться от неловкой тишины.
— Хорошо… — ответила формально, одним словом.
Разговора не получилось. Займусь делом. Так, что там с рюкзаком? Внутри нашлось еды дня на три. Нет, на два, учитывая кулинарные способности моей… Соседки? Сожительницы? Случайной попутчицы? Снова думаю о ней… черт, займись делом! Выложил все на стол. Включая ту еду, что нашел сам.
— О, сахар! — обрадовалась N. — А я крыжовник собрала, завтра сделаю варенье.
Варенье — это хорошо. Добыть еды не так и мало получилось, всего запасов теперь дней на пять, не стал затевать разговор про экономию. Она ведь старалась.
Остальное место в рюкзаке забито в основном книгами. Всякая мистика, эзотерика, оккультизм. Не старые манускрипты, а новодел, нью-эйдж. Такое ощущение, что тот парень нашел книжный магазин и ограбил отдел «для чокнутых». Книги явно читаны — в каждой по нескольку закладок, загнутых страниц. Нужные, по его мнению, места выделены маркером, пролистал пару, но, честно сказать, какая-то белиберда. Зря тащил. А вот N., похоже, так не думает — заинтересовалась, начала листать. Ладно, пусть развлекается.
В остальном в рюкзаке были предметы первой необходимости, да еще те самые маркеры, которыми исчезнувший чудак разукрашивал страницы. Но вот сам он — куда вместительней, и вместе с тем удобнее сумки Сюра, и я решил рассовать ее содержимое по карманам рюкзака. Примерил, чуть подрегулировал лямки — так значительно удобнее. Вес почти не чувствуется.
— Смотрите, здесь написано, — N. сидела на диване, поджав ножки и обложившись книжками, как прилежная студентка перед сложным экзаменом, — из этого мира можно выбраться.
— Серьезно? — заглянул через плечо.
— Да, вот здесь, — показала пальчиком, — говорится, что нужно вернуть себе украденные воспоминания, а здесь — что достаточно просто узнать свое имя, и сделать это нужно, пока жизненная энергия не иссякла.
Я окинул взглядом дюжину разворотов книг, которые успела открыть N., на каждом накаляканы маркером красные овалы, все вокруг слова «Имя». Не стал говорить, что у хозяина рюкзака жизненная энергия явно иссякла, и ему тайные знания не помогли, вместо этого спросил:
— А насколько можно доверять этим книгам? «Разгадай свои сны», «Параллельные миры», — я брал из стопки те, до которых она еще не добралась.
— А чему еще доверять в мире, где исчезают здания и появляются люди, — парировала она, — тем более, как раз лишенные памяти?
— Ладно, изучай. — И ведь не поспоришь с ней. — А мое имя ты помнишь?
— Нет, только лицо. Но я постараюсь, обязательно вспомню что-нибудь. А знаете, — встрепенулась N., — давайте договоримся: если вспомните мое имя — не произносите вслух, пожалуйста. А я — не скажу вашего, договорились?
— И в чем смысл?
— Ну… — замялась на секунду, — а если вы сразу исчезнете, как только сможете? Я же не дура какая-нибудь, все понимаю…
— Понимаешь что?
— Просто… Давайте договоримся, что выберемся отсюда вместе. Вспомните мое имя — напишите на листке, сложите вчетверо, но вслух не произносите. И я обещаю сделать так же. — N. взяла за руку, приложила ладонь к щеке. Той, где заживала недавняя ссадина. Кончики пальцев ощутили разительный контраст между нежной девичьей кожей и жесткой, бугроватой коростой. — Пожалуйста, без вас мне не выбраться.
А-а-а, ну что ты со мной делаешь? В самую болевую точку, а я — рад принять еще удар, полностью раскрываюсь перед тобой. Несешь какой-то бред из псевдошаманских книжек, сидя на диване, в одной лишь рубашке, но слушаю, развесив уши, и согласно киваю, как конченый дурак.
— Конечно, — сказал я, — будем держаться вместе. Пора бы готовиться ко сну. Предлагаю такой вариант: девочки в спальне, мальчики здесь, на диване.
— Спасибо, — кивнула N. — Я застелю.
Сна ни в одном глазу. Уже и ворочался, и в потолок смотрел, и дневник Сюра почитать успел. А он ведь говорил, что никто из ушедших в степь не возвращался. Но я же побывал в этом доме, вернулся в город, а потом обратно сюда. И что же получается, он врал? Заблуждался? Или здесь происходит что-то странное, даже по меркам этого мира?
Все равно не усну. Оделся, вышел в огород. Легкие наполнил чистый, прохладный воздух. В мокрой от росы траве на все лады стрекочут кузнечики. Благодать, вот только… за весь день не видел ни облачка, и почти уверен, что и сейчас небо чистое, но не видно ни Луны, ни даже звезд. Не знаю откуда, но чувствую — небо должно быть другим. Я всматривался в эту иссиня-черную пустоту, силясь разглядеть хоть что-то, и когда краем глаза заметил всполох, думал, показалось. Но потом еще, еще, все со стороны города, а спустя пару секунд долетает звук, будто горит высоковольтная дуга. Как неоновые черви, в воздухе появлялись светящиеся жгуты, извивались и исчезали. Не поймешь — то ли они становились все больше, то ли приближались все ближе, но явно это усиливается.
Рванул в спальню, к N. Сладко спит, широко раскинув руки. Скомканное одеяло упало на пол, рядом с кроватью. В другой ситуации стоило бы постучать, но…
— Просыпайся! — тормошу за плечи. — Что-то странное происходит!
— А? Что… — еще не соображает спросонья.
— На улицу! Быстрее! — скомандовал я. Уходя из спальни, включил свет — это ее взбодрит.
Происходящее теперь напоминало плазменный шар, только наоборот. Вокруг дома полукруглый купол, где полный штиль. Если прислушаться, как ни в чем не бывало стрекочут кузнечики. А снаружи, за невидимой границей, беснуются колоссальные плазменные разряды. Гудят, будто рой, извиваются змеями.
N. послушалась меня буквально — выскочила босая, в одних трусиках. По инерции пробежала несколько шагов и замерла — смотрит в небо, открыв рот. В неровном свете разрядов ее кожа будто живая, мерцает и переливается.
— Что это? — наконец, спросила.
— Наверное, происходит чудо, — накинул кожанку ей на плечи.
— И что теперь будет? — N. взяла меня за руку.
— Не знаю…
Плазменные разряды все больше приобретали форму — становились тоньше, и больше теперь походили на молнии. И уже не извивались как змеи, а скорее ломались, расчерчивая небосвод тысячей зигзагов. Они сплетались, образуя замысловатые узоры, но через долю секунды распадались, чтобы переплестись вновь. С каждым разом очертания становятся все четче, и вот уже угадываются прямые линии шоссе, коробки домов. Черт, один из них проходит прямо через нас!
— Бежим! — рванул N. за руку.
Мы остановились вне контуров будущего дома — у края защищавшего нас «пузыря». Протяни руку — дотронешься до молнии. Здания теперь угадывались наверняка — окна, подъезды, лавочки возле них. Все нематериально, сплетено из электрических разрядов. Ближайшая девятиэтажка должна пройти ровно через наш дом, поглотить его. Но мы будто под невидимой защитой — разряды не проникают внутрь купола, будто в программе для архитекторов кто-то взял и отсек угол. Видны внутренности квартир, как в разрезе. Все еще светятся, но уже угадываются рисунки обоев на стенах, мебель. Куполом срезало пять или шесть нижних этажей, оставшиеся зловеще нависли над нашим деревенским домом. И с каждой секундой бетонная громадина становится все материальнее, а электрическое свечение исчезает — то тут, то там по стенам пробежит одиночный разряд.
— Сейчас рухнет! — Я встал спиной, заслонив N. собой. Хоть мы не под домом, могут полететь обломки.
Сзади раздались глухие удары — недостаточно громкие для рухнувшего подъезда. Перед крыльцом, ровно на том месте, где еще недавно стояли мы с N., теперь впечатался в землю стол с наполовину срезанными ножками — появился в квартире без пола. Неспешно вальсируя, будто осенние листья, на землю спускались листы документов, а из срезанных водопроводных труб появившейся девятиэтажки хлестала вода. Но дом так и не обрушился — угол висит в воздухе, будто голограмма или компьютерная модель, наплевав на законы гравитации.
— Оставайся здесь, — сказал я. — Не вздумай возвращаться в дом.
А сам заскочил внутрь, за рюкзаком да спортивным костюмом для N. — так ведь и стоит, почти раздетая. Вскрыл дверь в подвал появившейся многоэтажки, спустился с фонариком. Пришлось порядком поплутать по лабиринтам, чтобы отыскать, где перекрывается вода. Подвал тоже создался не полностью — там, где был защищавший нас пузырь, осталась нетронутая земля. Местами даже камни попадались, будто срезанные заподлицо. Когда поднялся, N. на улице не было.
— Я же сказал, в дом не возвращаться! — вот чертовка, не послушала.
— Но здесь же безопасно. Вы сами видели, даже чуду это место не по зубам!
— В чем-то ты права, конечно. — Я прислонился к стене. — Кругом вдруг вырос город, а дом, огород да каемка степи вокруг, будто очерченная циркулем, остались нетронутыми. Но вот несколько этажей, что висят над нами и могут рухнуть, — дело другое. А еще хуже то, что мы оказались в центре чуда. Только что появившийся квартал привлечет стервятников всех мастей, а аномалия, в которой мы оказались, — и подавно. Скоро из непрошеных гостей к нам выстроится целая очередь.
Когда говорил про гостей, N. вздрогнула. Но потом собралась и сказала:
— Хорошо, давайте уйдем утром. Нужно хотя бы собрать вещи. А по ночам, вы же сами говорили, на улицу лучше не высовываться.
Мне собирать особо нечего — рюкзак готов, про еду теперь особо беспокоиться не стоит. Пока квартал не разграбили, в каждой квартире и стол, и дом. N. притащила из спальни стопку книг от того типа.
— Ну уж нет, — сказал я, послушно складывая в рюкзак.
Больше она меня не дергала — бегала туда-сюда, а усталость таки взяла свое, сидя на диване, сам не заметил, как погрузился в царство Морфея.
— Скорее, просыпайтесь, — N. неистово тормошит за грудки, — скорее, они уже здесь!
— Кто? — непонимающе спросил я.
Через открытую дверь снаружи доносились голоса.
— Точно говорю, та сучка.
— Ну же, детка, выходи к папе, папа научит тебя манерам!
Я выглянул в распахнутую дверь. Двое. Видимо, те самые, что пытались похитить N. Стоят возле самого края степи, окаймляющей наш дом, и, судя по всему, переходить эту грань остерегаются.
— Смотри-ка, хахаля себе нашла! — заметили меня.
Вскинул ружье, прицелился в кричавшего и потянул сразу оба спуска. В плечо больно ударило, едва с ног не сшибло, но «папа» рухнул там, где стоял.
— Вот тварь! — второй целится в меня.
Инстинктивно прыгнул в сторону. Раздались выстрелы, пули прошивали стену, крушили все рядом, но стрелял он наугад, и я остался цел.
— Знаете, что с вами центровые за убийство сделают? — крикнул бандит снаружи, видимо, разрядив обойму.
Ружье пусто. Патроны есть в кожанке, но к ней нужно проскочить через дверной проем, самое время прыгнуть. Боковым зрением замечаю, что стрелок убегает. Не стал продолжать — в этом бою у меня преимущество, а он — как на ладони. Ружье все-таки перезарядил. Утро началось совсем недобро.
— Ты в порядке? — ищу взглядом N.
— Да, — раздалось из спальни.
Нашел ее там. Напугана, но цела. Идет прямиком ко мне, медленно, но уверенно, и смотрит прямо в глаза. Отчего-то захотелось отвести взгляд — не получается.
— Спасибо, мой рыцарь, — уже совсем близко, — вы спасли меня…
И поцеловала.
Мучительно больно, голова, кажется, взорвется, сердце выпрыгивает из груди, а вены пульсируют с каждым ударом и горят огнем. Никакой я не рыцарь — конченый наркоман! И будто коричневая дрянь из шприца, растекаются по телу воспоминания.
Как я попал в «Остров жизни», не помню. Наверное, привезли в невменяемом состоянии. Я не был паинькой — бухал, кололся, искал денег, не всегда честными способами, и снова кололся. Родители открестились, друзей растерял. Даже не знаю, кто мог отвезти меня в реабилитационный центр.
Первые дни — самые тяжелые. Болит все тело, мышцы сводит судорогами. Голова ничего не соображает, там крутится единственная мысль — «еще дозу». И единственное, что останавливает — полотенца, которыми привязан к кровати.
Вот в таком состоянии я и познакомился с N. Вернее, с Аней, волонтером в центре помощи — помогала таким забулдыгам. Не знаю, что двигало ею, чтобы за бесплатно убирать мою блевотину и вытирать пот со лба, в тот момент я думал, что она — ангел, добрый и прекрасный. Несколько минут с ней стоили того, чтобы мучиться целый день в ожидании, и только благодаря ее заботе сумел пережить ломку и держаться потом.
Наверное, я ее любил, а она — была очень добра, не более. Но все же Аня стала мне новым смыслом в жизни, подсел на нее крепче, чем на наркоту.
Я не принимал уже полгода, работал в приюте по хозяйству, помогал вновь прибывшим, все было просто замечательно. Но в один из дней Аня не появилась, а на мои вопросы о ней никто из персонала не отвечал — только глаза отводили, значит, случилось страшное. Телефоны в центре запрещены — мы фактически отрезаны от внешнего мира, но в кабинете бухгалтера стоит компьютер. В обед я зашел с ведром и шваброй, якобы пол помыть, а сам к монитору. Долго искать не пришлось — в мессенджерах в основном обсуждали Аню. «Авария», «крайне тяжелое», «не приходит в себя уже сутки» — выдергивал я страшные слова.
Мир рухнул, пусть внешне я и продолжал держаться. К тому моменту за мной уже особо не присматривали, поэтому не составило труда с мусорными пакетами выйти наружу, только затем, чтобы сбежать и увидеть Аню.
Каким-то чудом удалось прорваться в палату. Она лежала, будто спала, вот только куча трубок и проводов тянулась от тела к каким-то пищащим аппаратам.
— Аня, я здесь, — никакой реакции.
— Это же реанимация! Здесь нельзя находиться! — застукали.
Подоспевшая пара медбратьев очень настойчиво попросила удалиться, не дав даже насмотреться на нее. Я спрашивал, когда Аня очнется, когда можно будет проведать, никто не ответил — вытолкали из больницы.
Я просто шел. Без цели, без надежды, почему-то казалось, что эта встреча — последняя. Так и запомню ее спящей, с торчащими трубками. Ноги сами вынесли в тот район, где обычно обитал раньше.
— …, ты, что ли? — Сизый, мать его.
Приятель из прошлой жизни, часто ширялись вместе. Явно назвал меня по имени, но я не разобрал ни звука. Имя все еще заблокировано в памяти. Может, Аня была права, и оно действительно играет роль?
Сизый по-свойски, легонько сунул кулаком под ребро.
— Что унылый какой, пойдем, мигом тебе настроение поправим!
Смотрю на это как со стороны, хочется крикнуть: «Стой, дурак! Что ты делаешь?». Но молча наблюдаю, как тот я послушно идет за Сизым, поднимается в квартиру, игла входит в вену, и поршень давит из шприца темно-коричневую гадость. Сизый сделал мне «как обычно», а учитывая перерыв в полгода, это был стопроцентный передоз. Я не кайфануть хотел, а сдаться. Закончить все это.
Пришел в себя на кровати в спальне. Каким-то образом Аня сумела меня дотащить. Сидит у изголовья, как в старые добрые времена. А меня почти так же ломает. Руки трясутся, голова раскалывается, перед глазами все кружится.
— Что случилось? — она увидела, что я очнулся, взяла за руку. И, смущаясь, продолжила: — Я… не стоило… Вы упали.
— Память вернулась. Тебя зовут…
— Нет, не говорите! — зажала мне рот. — Как договаривались. Я сейчас…
Аня вернулась с листком и маркером и спросила:
— А вы? Свое имя вспомнили?
Я покачал головой. Лучше бы лежал спокойно, в виски стукнуло болью, с трудом сдержал порыв рвоты. С трудом, корявыми буквами накалякал на листке «Анна», сложил и протянул ей. А как только взяла, схватил за руку.
— Слушай, прочитай прямо сейчас. Вдруг это и впрямь поможет. Ты обязана выбраться отсюда!
— Нет, — отрезала она. — Мы договаривались, выберемся вместе. И потом, как я могу бросить вас в таком состоянии?
— Не думай обо мне. Увы, я не твой рыцарь. В прошлой жизни был конченым наркошей, а ты — сущим ангелом.
— Не говорите так! Каждый может оступиться. Вы хороший, я это знаю, чувствую. Заботились обо мне, оберегали. Может, этот город — место для тех, кто хочет начать сначала, с чистого листа? Может, это ваш второй шанс?
Узнаю свою Аню. Вот чем она занималась в реабилитационном центре — давала второй шанс. Настойчивая, даже упрямая, ни за что не переубедить. В доме находиться опасно, те двое — только начало. А я даже встать не могу — хорош, нечего добавить.
— Расскажите все, что узнали. Ну, кроме имени, — попросила Аня. — Может, и мне удастся что-то вспомнить.
Говорю и стыжусь самого себя. Это надо было так бездарно прожить жизнь и так безвольно ее оборвать? Слушала Аня внимательно, задавала вопросы, но так, будто эта история о ком-то постороннем, не о ней. И на мой вопрос «Вспомнила что-нибудь?» только покачала головой.
— Так значит, я сейчас в реанимации? — спросила, опустив глаза.
— Да. Так что оставь меня здесь, а сама живи. Ты здесь случайно, а я — по собственной дурости!
— Нет! — ну и упрямая. — Может, это и плохой способ, но ты же пришел сюда за мной, верно? И нашел. И помог. Мой рыцарь.
Аня склонилась над кроватью и поцеловала в лоб. Теперь она перешла на «ты»… Действительно так считает или говорит из жалости, чтобы не бросать меня, разбитого и готового блевануть? Села на кровать и держит за руку, и от этого легче. Я закрыл глаза и, кажется, даже задремал.
Выстрел, звон разбитой посуды. Ани рядом нет, ушла…
— Эй, сладкая парочка, мы идем. — Узнал голос: бандит, что убежал утром.
Мы? Значит, дружков с собой приволок… Я вскочил с постели, но тут же рухнул. Все как в тумане, стены кружатся, пульсируют, меняют форму и размер. Ноги будто тряпичные, не слушаются. Кое-как дополз до ружья — оно так и валялось на полу, там, где Аня меня поцеловала. Опираясь на него одной рукой и держась за стену другой, удалось встать.
Раздался визг — Аня! Стараюсь бежать со всех ног, но получается как у старого деда, перебравшего с выпивкой. Каждый шаг в треть стопы, а на ружье опираюсь, как на посох — хорош «рыцарь».
— Куда она подевалась? — голос уже в доме, незнакомый.
Кое-как доковылял до двери, толкаю. В зале двое. Ружье тяжелое, трясется — стреляю просто в ту сторону. Целиться я не в состоянии. Второй выстрел уходит в потолок — отдача опрокинула, падаю. Ну все, отвоевался.
— Босс, да он под кайфом! — один из бандитов отопнул ружье в сторону, поднимает мне голову за волосы. — Через губу не переплюнет!
— Тащите его сюда, — раздается из зала.
Бандит не просто отпускает волосы, а с силой кидает так, что бьюсь со всего размаха затылком об пол. Рядом появляется еще один, хватают под руки и тащат.
— Ну что, где твоя подружка? — Босса узнал сразу — вырядился в костюм, курит сигару, прямо строит из себя Дона Корлеоне.
Скорее всего, эти ребята и есть те самые «Центровые». Всего пятеро, и у каждого по автомату. Я ничего не отвечаю, смотрю главному в глаза.
— Ладно, не хочешь по-хорошему, — повернулся к самому здоровому бугаю. — Макс!
Макс со всего размаха ударил ногой в живот, дыхание перехватило. Двое, державших меня, ослабили хватку, и я рухнул на пол. Прямо передо мной лежит листок, тот самый, с коряво написанным, но самым дорогим именем. Молодец, девочка, все правильно сделала.
— Чему ты лыбишься? — пробасил Макс. — Ну-ка, подымите его!
Я снова на ногах, вернее, двое держат, чтобы Максу было удобнее бить. Теперь уже все равно. Аня спасена, она будет жить.
— Слышь, принеси нож, — Макс все не уймется, — у этой обезьяны очень большие уши.
Один из бандитов послушно пошел на кухню. Провожаю его взглядом и мельком вижу холодильник. «СЮР» исчез, из магнитов на дверце составлено другое слово, вот только букв не разобрать, глаза отказываются фокусироваться. С огромным трудом различаю букву за буквой «И», «Л», «Р», «Я», только «Р» почему-то перевернута.
— Ну что, продолжим? — Макс приставил нож к щеке — кажется, побежала кровь. — Где девка?
Я снова молчал.
— Да он не понимает ничего, — сказал бандит, что ходил на кухню, — посмотри, на ногах не держится!
— Сейчас приведу в чувство, — Макс с силой оттянул мне ухо.
А из головы не выходят буквы на холодильнике, это Аня сделала, больше некому. Конечно! Перевернутая «Р» — это мягкий знак. Она меня вспомнила!
Я в голос рассмеялся.
Макс медленно, смакуя, поднес нож к уху, вот только он уже покрыт переплетающимися узорами разрядов. Как и все вокруг: люди, стены, магниты на холодильнике, из которых Аня успела выложить «Илья». Нож проходит сквозь плоть, как свет через окно, и в секунду бандиты распадаются на отдельные жгуты плазмы, чтобы в следующий миг вновь собраться в виде лежащего под кайфом Сизого и его квартиры-притона.
Я поднимаюсь и бегу — прочь отсюда, подальше от прошлого. Ведь теперь точно знаю — у меня есть будущее.