Я стояла на коленях в мутной воде канала и пыталась отмыть кровь с рук. Часть этой крови принадлежала старому Хапу, ростовщику, державшему долговую тюрьму в восточном квартале Мемфиса. Он был человеком, который мог улыбаться тебе за завтраком, а к вечеру отнять последний мешок зерна, если в его долговой книге напротив твоего имени стояла просроченная сумма.
Он умер меньше часа назад, и если бы кто-нибудь спросил меня, жалею ли я об этом, я бы ответила честно: нет. Но не потому, что желала ему смерти, просто в моей жизни было слишком много вещей, о которых следовало сожалеть, и ни одна из них не могла избавить нас от долгов. К тому же Хапу умер не от моей руки. По крайней мере, я отчаянно пыталась в это верить.
— Сати, — тихо позвал Тай.
Я не обернулась.
— Сати, ты дрожишь.
— Не дрожу.
— Дрожишь.
— Может, это ты трясешься? — бросила я. — Земля аж ходуном ходит.
Тай замолчал. Я покосилась на него и тут же пожалела о своей резкости. Мой младший брат сидел на каменных ступенях канала, подтянув колени к груди. Двенадцатилетний мальчишка в выцветшей рубахе, которая была ему велика, с босыми ступнями и темными волосами, прилипшими ко лбу от пота. Он старательно сжимал губы, словно это могло удержать внутри все вопросы, которые он боялся задать.
Он был мне братом не по крови. В Мемфисе родство не всегда определялось тем, от кого ты появился на свет. Иногда оно начиналось с краюхи хлеба, разделенной пополам, с ночи, проведенной под одним навесом во время песчаной бури, или с обещания не бросать друг друга, даже когда весь мир давно на тебя махнул рукой.
Тай был моим братом по всем этим причинам и еще по одной: когда-то давно он, сам едва державшийся на ногах от голода, отдал мне последнюю лепешку. Я до сих пор не простила ему эту глупость, как и он мне — то, что я съела ее, не поделившись.
Я снова опустила ладони в воду. На правой руке красовался свежий порез. Кожа рассеклась, когда Хапу попытался вырвать у меня нож. Тогда я почти не почувствовала боли, теперь рана щипала от грязной воды, а кровь снова выступала тонкой алой полоской.
Я терла руки до тех пор, пока костяшки не покраснели. Кровь не исчезала, вода лишь делала ее бледнее, растягивала по коже тонкими разводами, и мне казалось, что я пытаюсь отмыть не ладони, а саму память о случившемся.
— Он умер из-за нас? — наконец спросил Тай.
— Нет, — ответила я.
По крайней мере, именно это я повторяла себе с тех пор, как выскочила из дома Хапу.
— Я пришла попросить его подождать еще немного, — сказала я. — Всего несколько дней. Может быть, неделю. Я собиралась найти работу, заработать хоть что-нибудь и внести часть долга.
— А он?
— Он решил, что мне полезно напомнить о последствиях.
Я помолчала. Перед глазами снова возникло лицо Хапу: обрюзгшее, с влажной кожей и маленькими глазками, которые всегда казались полуприкрытыми от скуки. Он сидел за столом, перебирая мои долговые расписки.
Я объясняла, что не могу заплатить. Что последние недели почти не удавалось найти работу. Что Тай болел, а Небет пришлось потратить оставшиеся деньги на лекарства. Хапу слушал, постукивая пальцами по столу, а потом произнес:
— Ты всегда находишь причины. Удивительно, как много причин у человека, который не способен вернуть даже десятую часть займа.
Я попросила об отсрочке еще раз, а он предложил мне отработать долг. Я спросила, что именно он имеет в виду, а он лишь рассмеялся мне в ответ. Я не хочу вспоминать его слова, не хочу даже произносить их про себя. Достаточно того, что в какой-то момент я перестала слышать все, кроме собственного пульса.
И тогда я выхватила нож. Хапу оказался проворнее, чем выглядел. Он схватил меня за запястье, попытался выкрутить руку, и мы опрокинули стол. Я ударилась плечом о сундук, а он вцепился в мои волосы.
Я не собиралась убивать его. Я просто хотела, чтобы он испугался. Чтобы хотя бы на мгновение почувствовал себя таким же беспомощным, какой чувствовала себя я всякий раз, когда он напоминал о долге.
Потом он вдруг отпустил меня. Отшатнулся, прижал ладонь к груди и тяжело осел на собственный сундук. Сначала я решила, что он притворяется.
— Хапу? — тихо спросила я.
Он не ответил. Его рот приоткрылся. Лицо побледнело, а глаза расширились от ужаса, который не имел ко мне никакого отношения.
Я бросилась к нему, но остановилась в шаге от сундука. Не знала, что делать и не знала, как помочь. Я умела вскрывать замки, обманывать торговцев и убегать от стражи, но никогда прежде не пыталась удержать человека в живых.
Хапу схватился за мое платье и его пальцы сжались на ткани. Потом ослабли и он перестал двигаться. Я стояла над ним, не в силах пошевелиться, пока за дверью не послышались голоса. Только тогда я выскочила на улицу.
— У него было больное сердце, — сказала я Таю. — По крайней мере, так говорили его слуги. Он часто жаловался на боль в груди, наверное, оно просто не выдержало.
— Значит, ты не виновата?
Я посмотрела на брата. Как объяснить двенадцатилетнему мальчишке, что иногда можно не совершать убийства и все равно чувствовать себя убийцей?
— Я не знаю, Тай.
Он опустил голову. Вода между нами медленно текла на юг, унося листья, солому и мелкий мусор. Где-то за спиной шумел рынок. Торговцы кричали, ослы ревели, женщины спорили из-за цены на рыбу. Жизнь продолжалась с тем безжалостным равнодушием, которое всегда поражало меня больше всего.
— Что теперь будет? — спросил Тай.
— Долг переходит к его сыну. — произнесла, вытаскивая руки из воды.
— К Пахери?
— К нему.
Тай побледнел. Имя Пахери было знакомо каждому жителю восточного квартала. Сын покойного ростовщика унаследовал от отца не только деньги, склады и долговые расписки, но и его ремесло. Он выдавал займы под непомерные проценты, скупал чужие обязательства и забирал имущество у тех, кто не мог расплатиться.
Однако Пахери отличался от отца одной важной особенностью — он был жрецом. И не простым служителем, который проводил дни за обрядами и подношениями. Пахери состоял при храме Осириса и пользовался покровительством Анхура, верховного хранителя храмовой сокровищницы.
Человек, подобный Пахери, мог отправить тебя в долговую тюрьму одним кивком. А если этого оказывалось недостаточно — добиться, чтобы тебя продали на работы в каменоломни, откуда возвращались далеко не все.
— Но мы же ничего не можем ему отдать, — прошептал Тай.
Сейчас он смотрел на меня так, будто я могла одним словом спасти нас обоих. Мне захотелось обнять его, но вместо этого я поднялась, отряхнула подол платья и протянула ему руку.
— Пойдем домой.
— А долг?
— Разберемся.
— Как?
Я посмотрела на него сверху вниз.
— Если бы я знала, ты думаешь, мы бы сейчас разговаривали о нем посреди канала?
Тай не улыбнулся, но вложил свою ладонь в мою и мы пошли домой.
Наш дом находился в восточном квартале, среди тесно прижавшихся друг к другу хижин, где запах речной грязи смешивался с дымом очагов и кислым духом давно немытой посуды.
Домом эту хижину можно было назвать только из уважения к слову. Стены из тростника и глины растрескались от жары, крыша проседала после каждого сезона дождей, а в углу возле очага давно поселилась мышь, которую Тай почему-то назвал Хенут-Пи. Он утверждал, что она приносит удачу, а я утверждала, что однажды сварю ее в котле.
Внутри пахло сухими травами, золой и вчерашней чечевичной похлебкой. На низком столике стоял глиняный кувшин с водой, рядом лежали несколько лепешек, накрытых тканью.
Небет сидела у очага и перебирала пучки растений. Она подняла голову, когда мы вошли. Ее взгляд скользнул по моему лицу, задержался на разорванном рукаве, затем опустился к рукам.
— Что случилось? — спросила она.
Небет не была женщиной, которую легко обмануть. Она умела определять ложь по одному движению бровей, а чужую беду замечала раньше, чем та успевала постучать в дверь. Лгать ей было бесполезно.
— Хапу умер. — ответила я.
— Ты его убила? — Пучок трав выпал из ее пальцев.
— Нет, мы… подрались, — призналась я. — Он упал и схватился за грудь. Я ничего не успела сделать.
Небет медленно поднялась.
— Кто-нибудь видел тебя?
— Не знаю.
— Сати.
— Не знаю! — Я стиснула зубы. — Я не думала об этом.
Она отвернулась к очагу и некоторое время смотрела на тлеющие угли.
— А долг? — спросила она.
— Переходит к Пахери.
От моих слов Небет закрыла глаза. Ее лицо вдруг показалось мне гораздо старше. Глубокие морщины у губ стали заметнее, плечи опустились, а руки, обычно такие уверенные и быстрые, бессильно повисли вдоль тела.
— Три дня, — добавила я. — Хапу дал мне три дня.
— Значит, у нас три дня.
— Ты собираешься продать свой запас трав? — я невольно усмехнулась.
— Если понадобится.
— Этого не хватит даже на десятую часть.
— Тогда придумаем что-нибудь еще.
Вот за это я любила Небет. Она никогда не обещала, что все будет хорошо. Никогда не уверяла, что боги присмотрят за нами, а судьба вознаградит за терпение. Она просто принимала беду, ставила ее рядом с остальными и начинала думать, что с ней делать.
Небет приютила меня после смерти родителей. Позже, когда на улицах Мемфиса я встретила Тая, она не стала задавать лишних вопросов. Просто поставила перед ним миску похлебки и указала на свободную лежанку.
Она научила меня читать, перевязывать раны, различать лекарственные травы и не доверять людям, которые слишком часто говорят о богах.
Когда-то Небет служила при храме. Я знала это, но не знала почему ушла. Она никогда не рассказывала о своем прошлом, а я не настаивала. У каждого человека есть тайны, которые он предпочитает хоронить поглубже.
— Идите спать, — сказала она наконец. — Завтра будем думать.
Тай послушно направился к своей лежанке, а я осталась у очага.
— Небет? — обратилась к ней я.
— Что?
— Ты ведь веришь, что человек может случайно сделать что-то ужасное?
— Человек может сделать ужасное, даже не желая этого, случайность не освобождает его от последствий.
— А если он не виноват? — мои глаза невольно опустились в пол.
— Тогда ему придется научиться жить с тем, что произошло, не позволяя этому превратить его в чудовище.
Она протянула мне чистую тряпицу и я села рядом с ней.
— Дай руку. — сказала она.
Небет осторожно промыла порез. Потом приложила к нему растертые листья и туго перевязала запястье.
— Больше не лезь к Хапу, — сказала она.
Я прищурила глаза и посмотрела на нее с удивлением. Небет тяжело вздохнула.
— Прости, старые привычки. Больше не лезь к Пахери.
— Постараюсь.
— Нет, Сати, ты должна пообещать мне.
Я хотела сказать, что не могу обещать того, чего не контролирую, но вместо этого кивнула. Потому что в тот момент еще не знала, насколько быстро нарушу это обещание.