Глава 2
Вечером Аврора сидела в комнате со своими двумя подружками.
— Вот же урод, — говорила Эля, меряя комнату шагами. — Яркая блондинка, надо так по-хамски к людям относиться! Хорошо, я понимаю — не нравится человек. Но можно же и нормально словами сказать!
Она ходила по комнате и фыркала.
Мег сидела рядышком, полненькая, с чёрными волосами, и обнимала Аврору.
— Милая, всё хорошо. Он просто слепой. Не расстраивайся. Много всяких дебилов бывает.
Аврора всё ещё всхлипывала и судорожно дышала. Постепенно слёзы иссякли, дыхание выровнялось, и она провалилась в сон.
На утро она проснулась разбитой, как будто по ней проехал трамвай. Посмотрела на спящих подруг, погладила Мег по голове и пошла собираться.
В колледже она сразу приметила: на неё все перешёптываются и смотрят.
Слухи в Лейквуде разлетались быстрее, чем осенние листья.
К утру понедельника о разорванном письме знал весь первый курс. К обеду о нём знали старшекурсники. К вечеру история обросла подробностями, которых не было: будто Аврора плакала на коленях, будто Вектор бросил обрывки ей в лицо, будто она кричала что-то про судьбу. Правда, как это часто бывает, была скучнее и потому никого не интересовала.
Аврора вошла в столовую и почувствовала это кожей. Не взгляды — взгляды она выдержала бы. Тишину. Разговоры за соседними столами не прекращались, они просто становились на полтона тише, когда она проходила, и снова набирали громкость за её спиной, как волна, которая обходит камень.
Она взяла поднос. Поставила на него тарелку, потом убрала. Поставила стакан сока и пошла к дальнему столику у окна.
Вторник прошёл так же. Среда тоже. На четвёртый день она перестала замечать, что идёт вдоль стен. На пятый научилась заходить в аудитории за минуту до звонка, когда все уже сидят и никому нет дела до опоздавшей. К субботе выяснилось, что при желании можно прожить целую неделю среди сотен людей, ни с кем не заговорив, кроме Эли и Мег.
Семь дней. Она считала, как считают дни до выписки из больницы.
И каждый из них она слышала сердца. Чужие, быстрые, любопытные. Они стучали вокруг неё, как рой, и ни одно из них не билось в ритме того, кого она искала.
Она пересела на последний ряд.
Это решение пришло само, в понедельник, когда профессор Лэнгли, обычно рассеянный, вдруг посмотрел на неё поверх очков чуть дольше, чем нужно. Аврора вежливо кивнула и на следующей лекции заняла место у самой стены, где свет от окон не доставал и где её закрывали плечи двух юристов, вечно споривших о прецедентах.
Отсюда аудитория выглядела иначе. Как картина, которую она больше не пыталась пройти насквозь. Затылки, ручки, ноутбуки, чей-то ярко-зелёный шарф, брошенный на спинку стула. Профессор рассказывал о риторике эпохи Просвещения. Аврора старательно записывала. «Убеждение, — писала она, — есть искусство подвести человека к выводу, который он считает собственным». Потом долго смотрела на строчку и не понимала, зачем её написала.
Тишина здесь была особенной. Не пустой, а наполненной шорохом бумаги, скрипом стульев, чьим-то сдавленным кашлем. Раньше она любила такую тишину. Сейчас в ней было слишком много места для мыслей.
Это была хорошая мысль. Утешительная. Аврора вертела её, как гладкий камешек в кармане, и всё никак не могла решить, правда ли в неё верит.
Дождь в Лейквуде не прекращался всю неделю, и по ночам он стучал в карниз общежития ровно и методично, будто кто-то терпеливо просил впустить.
Ей снился один и тот же сон.
Она стояла по колено в чёрной воде. Ни берегов, ни неба. Только вода, неподвижная, как стекло, и такая холодная, что ноги переставали принадлежать ей. Где-то вдалеке слышалось эхо: гулкие удары в мешок, ритмичные, жёсткие. Она шла на звук, но с каждым шагом вода становилась глубже.
А потом из тьмы под водой поднималось что-то огромное.
Не угрожающее. Это она понимала даже во сне, и от этого понимания становилось страшнее. Оно двигалось плавно, мощно, и гладкая кожа его, чешуйчатая, тёмная, поблёскивала в никуда не относящемся свете. Оно проплывало мимо неё, огибало, не касаясь, будто проверяя, цела ли она. Потом поворачивало голову, и на секунду Аврора видела глаз, вертикальный зрачок в круге густого янтаря.
Она просыпалась всегда на этом месте. Вся в поту, с пересохшим горлом.
Из-за двери доносился храп соседки. За окном шумел дождь. Аврора сидела на кровати, обхватив колени, и слушала, как её сердце медленно возвращается из глубины.
— Это просто стресс, — вслух сказала она в темноту.
Темнота не ответила.
На пятое утро Мег принесла булочку с корицей.
Она положила её на тумбочку без слов, села рядом на край кровати и стала ждать. Аврора посмотрела на булочку. Та была ещё тёплой. Пахло так, как пахнет в доме, где любят.
— Спасибо, — сказала Аврора. — Я не голодна.
— Ты вчера тоже не была голодна. И позавчера.
— Я правда...
— Аврора.
Голос у Мег не стал громче. Просто в нём появилось что-то, из-за чего возражать расхотелось. Аврора взяла булочку. Отломила кусочек. Корица рассыпалась на пальцах, и от этого крошечного, обычного ощущения у неё вдруг защипало в носу.
— Я не понимаю, почему так больно, — тихо сказала она. — Я его даже не знаю. Мы ни разу не говорили. Он для меня как... как погода. Ты не можешь обидеться на дождь.
— Но ты можешь промокнуть, — мягко ответила Мег.
Аврора откусила. Прожевала. Было вкусно, и она почти разозлилась на булочку за то, что та умела утешать.
С тумбочки на неё смотрела недопитая кружка вчерашнего чая. Рядом лежало нетронутое яблоко. Мег проследила за её взглядом, ничего не сказала, но, уходя, аккуратно убрала яблоко в свою сумку. Для неё оно не пропадёт.
— Она сегодня опять не ела, — шептала Мег.
Аврора услышала это не ушами. Сердце Эли, стоявшей в конце коридора, дёрнулось, и этот рваный отклик пробежал по её собственным рёбрам. Она остановилась за поворотом, прижавшись к холодной стене, и замерла.
— Я знаю, — глухо ответила Эля. — Я пыталась затащить её в кафе. Она сказала, что ей нужно в библиотеку.
— Эля, она сама не своя. Я боюсь. Это не просто обида. Она в себя уходит.
— Что, по-твоему, мне делать? Пойти и дать ему по физиономии?
— Тогда нас вышвырнут из университета, а ей будет хуже.
Пауза. Где-то хлопнула дверь, прокатился смех. Потом Эля сказала очень тихо, совсем не похоже на себя:
— Я виновата. Я должна была сильнее её отговаривать.
— Нет.
— Да. Я видела, что ей нельзя. Что она не такая, как мы. Она слишком...
— Слишком настоящая, — закончила Мег.
Аврора стояла за углом и смотрела на собственные ладони. Потом глубоко вздохнула, поправила рюкзак и вышла в коридор с улыбкой, которую репетировала всю неделю.
— Привет. А я голодная. Пойдёмте в кафе?
Подруги переглянулись и пошли за ней, не задавая вопросов.
Кафе было очень уютным — атмосферным, тематическим, с тёплым жёлтым светом и запахом свежей выпечки. Они заказали себе по куску торта — Аврора выбрала любимый шоколадный, Эля взяла малиновые тарталетки, Мег — медовик — и большой чайник чая.
— Ну и что мы будем делать? — спросила Эля, откусывая тарталетку. — Я имею в виду, с этим... Мясником.
Аврора помешала чай ложечкой.
— Ничего. Я не собираюсь ничего делать. Он ясно дал понять.
— Ясно он дал понять, что он конченый придурок, — фыркнула Эля. — Это не новость.
— Эля, — мягко одёрнула Мег.
— Что? Я правду говорю. — Эля откинулась на спинку стула, скрестив руки. — Просто... Аврора, ты слишком хорошая для всего этого. Для него, для этого универа, для этих слухов. Ты понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказала Аврора. — Но это не делает больно меньше.
Мег протянула руку и накрыла её ладонь своей.
— Мы рядом. Что бы ни случилось.
Аврора улыбнулась — впервые за неделю по-настоящему.
— Спасибо.
Они просидели в кафе ещё часа два, обсуждая всё на свете — от предстоящих зачётов до того, какой торт лучше, — и Аврора почти забыла о том, что случилось. Почти.