— Где ты была, тварь?! Отвечай! Думаешь, я нихрена не замечаю? Думаешь, я совсем идиот, а?!
Надо что-то сделать. Вмешаться, помочь ей, но я маленькая, тощая, а проклятая дверная ручка никак не поддаётся. Приходится вставать на цыпочки и дёргать её обеими руками, но короткие обкусанные ногти соскальзывают с гладкого дерева.
За дверью что-то грохочет.
— Пожалуйста…
Со звоном разлетается оконное стекло. Короткий вскрик — такой резкий, что на секунду закладывает уши. А следом — топот на лестнице. Тяжёлые шаги, один за другим. Кто-то бежит вверх по ступеням. На помощь или добивать? Не знаю. Вообще ничего не знаю. Мне так страшно.
Сползаю по стене на пол, сворачиваюсь в комок и утыкаюсь носом в колени. От пижамных штанов пахнет лимонным стиральным порошком и чем-то затхлым. Прикусываю губу. Только бы не заплакать. За слёзы тоже наказывали. И меня, и её, если не успокоила.
В дверь барабанят. Раз, другой, третий. Кто-то кричит. Входная дверь распахивается, и я зажмуриваюсь, ожидая удара.
Но вместо него — чужие руки. Тёплые. Сильные. Меня подхватывают с пола и прижимают к груди так крепко, что становится трудно дышать.
— Всё. Тише. Всё закончилось, слышишь? Ты больше не одна.
Пытаюсь поднять голову. Кто это? Откуда мне знаком этот голос? Распахиваю глаза и…
Потолок.
Белый, ровный, до тошноты знакомый потолок моей спальни. Резко втягиваю воздух и сажусь. Сердце колотится где-то в горле, и ещё несколько секунд кажется, что его стук слышно даже за закрытой дверью.
Во рту мерзкий химический привкус. Вчерашнее снотворное, будь оно неладно.
Опять.
Один и тот же кошмар. Снова и снова, будто у моего подсознания закончились идеи и оно решило гонять одну и ту же пластинку на репите.
Свешиваю ноги с кровати и нащупываю ступнями мягкий ворс прикроватного коврика. Надо выпить воды. Свет включать не хочется. Вместо этого нахожу на тумбочке пульт и нажимаю кнопку. Комнату заливает синеватое мерцание телевизора. Тётка с натужной мимикой и идеальными зубами что-то увлечённо рассказывает про скидки на бытовую технику. Не знаю почему, но с ней спокойнее.
Иронично, учитывая, что от одной мысли о совместном проживании с кем-нибудь меня начинает мутить. Люди вообще в большинстве своём довольно шумные, назойливые и склонные задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. Телевизор хотя бы можно выключить.
Возле кровати лежит блистер с таблетками. С раздражением сгребаю его в ящик тумбочки. Моя психотерапевт последние лет пять повторяет одно и то же: проблемы со сном и тревожностью возникают потому, что я не могу отпустить прошлое.
Ага. Было бы что отпускать. Я нихрена не помню.
Иногда так и подмывает съязвить. Например, спросить, не читает ли она всем своим пациентам одну и ту же методичку. Или не объясняет ли парням перед сексом, что для дальнейшего взаимодействия необходимо вставить поршень А в отверстие Б. Хотя последнее, пожалуй, было бы даже полезнее.
Хмыкнув собственным мыслям, поднимаюсь и плетусь на кухню, шаркая тапочками.
Мои первые осознанные воспоминания начинаются примерно с восьми лет. До этого — пустота. Ни родителей, ни дома, ни фотографий, по которым можно было бы восстановить хоть что-то.
Разобраться я пыталась. В подростковом возрасте даже добралась до своего личного дела, надеясь найти там хоть что-нибудь полезное. Не нашла. Дата поступления, несколько формальных записей, медицинские бумаги — и почти ничего о том, откуда меня привезли. Ни нормального адреса, ни внятного объяснения. Меня могли забрать из другого учреждения, документы могли потеряться при переезде или просто затеряться среди чужих дел. Вариантов было полно, толку — ноль.
В какой-то момент спрашивать надоело. Не потому, что стало всё равно. Просто от бесконечных пожатий плечами и обещаний что-нибудь уточнить пользы было не больше, чем от этих бумажек.
Одно из первых воспоминаний, которое удаётся восстановить хоть сколько-нибудь чётко, — длинный казённый коридор, дурацкая деревянная лавочка и чёрные полосы на линолеуме от чужой обуви. Сижу на этой лавочке, болтаю ногами и слушаю, как две тётки с гнусавыми голосами и кислым от растворимого кофе дыханием решают мою судьбу.
— Насмотрелась девка.
— Да по ней сразу видно. Глянь, забилась, как Маугли. В глаза даже не смотрит.
— Ну чё, в седьмую пока её поместим?
— А куда ещё? Остальные переполнены.
Вот так и произошло моё знакомство с системой. Правила оказались простыми, хотя соблюдать их удавалось далеко не всем.
Первое: сильно ни к кому не привязывайся, особенно ко взрослым. Даже самые ласковые воспитатели со временем выгорали под десятками детских взглядов, голодных до тепла. Мучились оттого, что не могли пригреть каждого, а потом, выгорев дотла, крались к кабинету директора с заявлением об увольнении, пряча глаза. Будто боялись встретиться взглядом с потерянным щенком.
Второе: много о себе не рассказывай. Хотя в этом и не было особой нужды. Всё читалось по повадкам. Одни вздрагивали от резких звуков. Другие втягивали голову в плечи, стоило кому-то рядом начать активно жестикулировать. Кого-то передёргивало от взрослых мужчин — особенно тех, кто вёл себя нарочито ласково.
Но тяжелее всего приходилось тем, кто часами торчал у окна, выискивая среди прохожих знакомое пальто или нужный оттенок волос. Они цеплялись за призрачную надежду, что всё это ненадолго, что их просто оставили здесь на время и вот-вот за ними вернутся. Только для большинства это «ненадолго» заканчивалось в восемнадцать.
Тебе выдавали документы, какие-то жалкие подъёмные, бумагу с адресом квартиры и напутствие в духе «ну, теперь ты взрослый, справляйся». А дальше — крутись как хочешь. Оказавшись на свободе, многие из нас понятия не имели, как оплачивать коммуналку, варить макароны и разговаривать с людьми, не ожидая подвоха. Кто-то шарахался от любого проявления заботы, кто-то цеплялся за первого встречного, лишь бы не оставаться одному. Мы слишком долго мечтали о семье, чтобы сразу понять: иногда одного желания недостаточно.
Вода из-под крана отдаёт хлоркой. После первого же глотка морщусь, но пить всё равно приходится. Телефон лежит на столе экраном вниз. Переворачиваю его, и белый свет бьёт по глазам.
Лента соцсетей привычно предлагает посмотреть на чужие завтраки, чужие проблемы и фотографии людей, которые почему-то уверены, что всем интересно, как они провели вторник.
Уже собираюсь отложить телефон, когда замечаю зелёную точку рядом с именем Лёни. В сети. Ну конечно. Кто бы сомневался. Открываю переписку и быстро печатаю:
Чего не спишь? Опять цистерну «Ред Булла» вылакал и за компом торчишь?
Ответ приходит почти мгновенно. Только не сообщением — звонком. На экране возникает знакомая щербатая физиономия. Секунду смотрю на неё, цокаю языком, закатываю глаза, но всё-таки принимаю вызов.
— Кир, если хотела узнать, в кровати ли я и что на мне надето, могла бы не ходить вокруг да около, — игриво басит он вместо приветствия.
Голос у него хриплый от долгого молчания. На заднем плане приятно постукивают клавиши механической клавиатуры. Представить его сейчас проще простого: растянутая майка в кошачьей шерсти, ноги, закинутые на системник, длинные русые волосы, которые он в очередной раз убрал со лба, используя очки вместо ободка.
— Не льсти себе, Лень. Я видела, что на тебе обычно надето в постели. Драные боксёры с логотипом Железного Человека — не совсем то, о чём я мечтаю по ночам.
— Во-первых, они не драные, а винтажные. Во-вторых, это был Супермен.
— А ты же вроде был за Марвел?
— Я многогранная личность. Мне можно.
Улыбка появляется сама собой. Всего на секунду, но настоящая. Лёня что-то щёлкает мышкой. Клавиши продолжают стучать, и на несколько секунд удаётся убедить себя, что всё нормально. Что через пару часов я выпью кофе, поеду по делам и забуду об этом до следующей ночи.
— Кир, — говорит он.
Улыбка сползает с лица.
— М-м?
— Чё, опять?
Вопрос короткий, почти небрежный. Но клавиши на заднем плане затихают. Вот за это я его и терплю. Лёня не лезет под кожу, требуя рассказать всё до последней подробности, но и не отмахивается дежурным «не думай о плохом». Он просто замечает, когда мне плохо.
— Опять, — отвечаю я.
За окном темно. В стекле отражается моё лицо — бледное, растрёпанное, с синяками под глазами. Отворачиваюсь.
Два года назад мы познакомились, и с тех пор как-то незаметно получилось, что мы переписываемся ночами, ездим за пиццей и периодически оказываемся в одной постели. У нас даже есть что-то вроде договорённости: не задавать лишних вопросов и не называть вещи своими именами.
Лёня, кажется, хотел бы большего. А мне удобнее делать вид, что ничего не замечаю. Привязанность — штука паршивая. Сначала тебе просто нравится, когда человек пишет. Потом начинаешь ждать его сообщений. Потом замечаешь, что запоминаешь, какой кофе он любит и как у него собираются морщинки вокруг глаз, когда он смеётся. А потом однажды он уходит, и тебе приходится учиться жить так, будто ничего не произошло.
— Ладно, — говорит Лёня после короткой паузы. — Короче, Кир, слушай меня внимательно.
В его голосе больше нет привычной насмешки. Это уже настораживает.
— Помнишь, в один из разов, когда я у тебя ночевал, тебя опять накрыло? Ты тогда кое-что рассказывала. Про дом, в котором жила до детдома. Ну, как рассказывала… Обрывками. Про третий этаж, балкон, трубы какой-то ГРЭС напротив. Ещё железная дорога рядом была. Ты говорила, что по ночам слушала стук колёс и представляла, как однажды уедешь на одном из них. Куда угодно, лишь бы подальше оттуда.
Третий этаж. Трубы. Поезда. Ни за что не получается зацепиться. Будто он рассказывает чей-то чужой сон.
— Ты тогда сама не особо понимала, чё несёшь в полудрёме, — продолжает Лёня. — Наутро вообще ничего не вспомнила. Но я-то запомнил. Потом ещё кое-что удалось выудить из тебя в другие разы. Совсем по мелочи, но я решил попробовать.
— Попробовать что?
— Себя в роли детектива, блин! Я перебрал кучу вариантов. Сначала искал города с ГРЭС, потом смотрел, где рядом с ними проходит железка. Дальше — жилые кварталы, старые карты, фотографии. Короче, чуть не ослеп, пока сидел во всём этом дерьме. Но, кажется, нашёл.
Невольно выпрямляюсь. Пальцы крепче сжимают телефон.
— Что нашёл?
— Дом, Кир. Дом, в котором ты росла. По крайней мере, я почти уверен, что это он.