— Ты нашёл адрес? Где это? Можешь сказать конкретно?
Он молчит, шумно выдыхая через ноздри. Тяжёлая, выверенная пауза человека, который точно знает: если я заговорила этим нетерпеливым тоном, то через пять минут обязательно совершу какую-нибудь импульсивную, монументальную глупость.
— Слушай, это практически ебеня, — вздыхает он наконец. — Дороги там наполовину просёлочные, наполовину козьи тропы. Давай ты туда одна не поедешь, а?
— Лёнь, не тяни. Где это?
— Да вот, смотри.
В динамике что-то клацает. В чат падает точка.
Открываю карту. Чёртов посёлок городского типа, затерянный между ржавыми железнодорожными путями и карьерами. Полузаброшенные кварталы, остовы ангаров — и посреди всего этого серого месива трёхэтажная бетонная коробка.
Внутри что-то резко обрывается. Реальность плывёт, в голове поднимается липкий туман. Чужие запахи, ржавый привкус во рту, гул в ушах — всё наваливается разом, не складываясь ни во что внятное, как перед обмороком.
Бешено моргаю, пытаясь согнать пелену с глаз. Телефон дрожит в пальцах, а в голове всё ещё гудит, как в трансформаторной будке.
— Ты чё там затихла, уже портки натягиваешь? — Голос Лёни вырывает меня из оцепенения. В нём привычная смесь сарказма и лёгкого раздражения.
Сглатываю. Туман не рассеивается, только отступает на задний план, уступая место нарастающей, почти физической решимости.
— Твою мать, ну, Кир. Давай ты сейчас ляжешь, доспишь. Я с утреца к тебе подъеду и сам тебя туда довезу. Мало ли что там? Это место выглядит так, будто тебя крысы могут в подвал затащить.
— Лёнь, я тобой, конечно, дорожу, но давай я одна, ладно? — Голос звучит твёрже, чем ожидалось. — Я вообще хрен знает, что почувствую, когда увижу это место. Мне кажется, я должна сама со своими тараканами разбираться, а тащить тебя на экскурсию «Кира и её неизведанное прошлое» мне не особо-то и хочется.
На том конце провода — короткая пауза. Потом Лёня фыркает.
— Да ты ж права всего полгода как получила! Ездила по маршруту дом — офис — «Пятёрочка», и то сжимая руль мокрыми ладошками.
— Сам говоришь, что это ебеня, значит, там и нет никого. Тебя вон дед в шестнадцать лет учил ездить по просёлочной дороге вдоль поля. И ничего, сам говорил, что это было хоть что-то весёлое. Значит, и я как-нибудь доеду. Тем более сейчас дороги более-менее свободные.
— Слушай, просто подумай ещё раз, ладно? Не на эмоциях. Я за тебя беспокоюсь и уже жалею, что вообще тебе это ляпнул.
Какое-то время он молчит. В трубке потрескивает связь.
— Хотя бы геолокацию мне кинь, дурында, чтоб я видел, что ты в кювет не улетела, — выдыхает он. — И нет, я не прилипаю, не опекаю, не навязы…
— Ладно, всё, Лень, мне некогда. И спасибо. Правда.
Поспешно нажимаю отбой.
Лёня и правда умел, а что страшнее — хотел заботиться обо мне. Без лишних разговоров и так естественно, будто это само собой разумеется: затаривал холодильник, зная, что я могу неделями существовать на кофе и шоколадных батончиках, помогал травить тараканов, когда я только заехала в эту дыру, клеил новые обои, выбирал фильмы под настроение, когда у меня его не было как такового. Понемногу он влезал во все те мелочи, с которыми раньше приходилось справляться самой, пусть и кое-как.
И вот это пугало больше всего. Что однажды я настолько привыкну к его присутствию, что без него мне станет невыносимо пусто.
Быстро умывшись и почистив зубы, натягиваю свитер и джинсы, закалываю волосы крабиком, накидываю пальто. Перед выходом в последний раз смотрю на себя в зеркало.
Говорят, в твоём лице смешались черты сотен людей, которые когда-то любили друг друга, и поэтому его нужно ценить. Вычитала где-то в интернете эту поэтическую хрень. Но как всё было на самом деле? Сколько поколений до меня появлялись на свет по любви, а сколько — из-за чьей-то инфантильности, надежды на авось или, упаси боже, насилия? И в какую из этих историй вписывалась я?
Поправляю волосы и отворачиваюсь от зеркала. Не хватало ещё с утра разводить эту философию. Шагнув за дверь, на автопилоте спускаюсь к парковке.
Забрасываю рюкзак на пассажирское сиденье, устраиваюсь за рулём и пару секунд смотрю сквозь лобовое стекло. Потом достаю телефон, вбиваю адрес в навигатор и присвистываю. Чуть больше трёх часов.
Отлично. Самое то, чтобы успеть передумать раз пятьдесят.
Завожу двигатель, подключаю телефон к магнитоле и выбираю первый попавшийся плейлист. Музыка всё-таки лучше мыслительной жвачки, особенно когда жвачка с привкусом нераспакованных детских травм.
Из колонок льётся тягучий, надрывный голос Чино Морено. Change. Невольно улыбаюсь, вспомнив, как Лёня пытался подпевать, высунув физиономию в приоткрытое окно.
Мы тогда решили дикарями рвануть на море — с палатками, спальниками, нищенскими отпускными и уверенностью, что уж как-нибудь разберёмся на месте. Ночью подменяли друг друга за рулём, открывали окна настежь, орали песни и придумывали всё более идиотские способы не уснуть.
Выруливаю с парковки, всё ещё улыбаясь. Хорошо же было.
Трасса оказывается почти пустой, так что ехать одно удовольствие. Постепенно удаётся расслабиться, заслушаться музыкой и напрочь забыть, что обещала скинуть Лёне геолокацию. Вспоминаю только на полпути, когда экран телефона уже забит уведомлениями и пропущенными вызовами.
По выходным телефон обычно стоит на беззвучном. Очень удобно, если не считать случаев, когда кто-то начинает думать, что ты улетела в кювет.
Чертыхнувшись, принимаю очередной вызов.
— Ёб твою мать, Кира! Ты опять телефон на беззвучку поставила? Ну сколько можно! Фух, блядь, я уже себе такого напридумывал. Ты где, придурошная?
Кошусь на навигатор. До места остаётся ещё часа полтора. Признаваться себе не хочется, но перед Лёней немного стыдно.
— Ехать ещё часа полтора. Всё в порядке, не нервничай. Я девочка взрослая и, можно сказать, ответственная.
— Очень, блядь, заметно.
— Сейчас буду сворачивать на эти так называемые козьи тропы. Хорошо хоть подморозило, а то и правда по уши увязла бы в глине.
Сбрасываю скорость и сворачиваю с трассы.
— Включи. Грёбаный. Звук. На телефоне!
Лёня звучит раздражённо, но надолго его обычно не хватает. Пара минут — и уже забывает, из-за чего вообще разозлился.
— И геолокацию скинь, — добавляет он. — Я тебя не просто так просил.
— Да скину я. Ладно, как назад поеду, отпишусь. До связи.
Он уже набирает воздуха, чтобы сказать что-то ещё, но я успеваю нажать отбой.
Машину трясёт на ухабах. Паршивая ёлочка-ароматизатор болтается под зеркалом из стороны в сторону, и от её приторного запаха начинает мутить. Срываю её и бросаю на пассажирское сиденье.
Оставшийся путь приходится ползти почти на первой передаче. Дорога то сужается, то расползается в стороны колеями, а по обочинам тянутся голые кусты и грязные сугробы.
Когда навигатор наконец объявляет, что маршрут завершён, даже не сразу ему верю.
— Конец маршрута. Вы приехали.
За окном проплывают ровные, навевающие тоску ряды гаражей. Когда-то их двери, наверное, красили в разные цвета, но теперь почти все они одинаково рыжие от ржавчины.
За гаражами обнаруживается двор.
Первым в глаза бросается детская горка в форме слоника. От неё остался ржавый металлический остов. Чуть дальше стоит зелёно-жёлтая карусель, у которой давно выломали все четыре сиденья.
Сбавляю скорость.
Сам дом выглядит ещё хуже. Один его край заметно просел. Две из трёх подъездных дверей заколочены досками. Третья стоит приоткрытой, подпёртая обломком кирпича. Видимо, чтобы не хлопала на ветру.
Останавливаюсь напротив.
Похоже, жильцов отсюда давно выселили. Ни машин под окнами, ни следов на снегу у подъездов. Только мусор и облупившиеся стены.
Где-то вдали стучат колёса поезда. Поворачиваю голову на звук.
Железная дорога. Лёня говорил, что она должна быть рядом.
До этой минуты всё происходящее казалось какой-то дурацкой затеей. Мало ли заброшенных домов возле железки? Мало ли детей, которые мечтали однажды сесть в поезд и уехать куда подальше? Но теперь я сижу перед этим домом и почему-то не могу заставить себя выйти.
Глушу двигатель. Музыка обрывается, и в салоне сразу становится непривычно тихо. Тянусь к ремню безопасности, нащупываю кнопку и замираю.
Да что за хрень? Всего лишь старый дом. Возможно, даже не тот.
Нажимаю на кнопку. Ремень щёлкает и втягивается обратно.
В стекло вдруг настойчиво стучат.
Вздрагиваю и оборачиваюсь.
За окном стоит старуха в явно не по сезону тёплой куртке. Серо-голубые глаза у неё мутные, будто у размороженной рыбы. Она щурится, пытаясь разглядеть меня через стекло, потом наклоняется ещё ближе. Лицо у неё вдруг меняется.
— Катька, ты, что ль? Вот сука, время таких, как ты, не берёт.
Любой здравомыслящий человек на моём месте заблокировал бы двери и дал по газам. Но почему-то хочется зацепиться за это «Катька».
Впрочем, ничего удивительного. Всякие полоумные бабки и городские сумасшедшие вообще меня отчего-то любят. Умудряются выцепить из толпы глазами и непременно лезут поговорить, стоит мне уйти в свои мысли, стоя на остановке или на перекуре. Видимо, чуют родственную душу. Хотя кто их знает. Может, и правда видят во мне что-то такое, чего остальные предпочитают не замечать.
Выхожу из машины.
— Я не…
— Да знаю я тебя! — перебивает старуха. — Опять нажралась, что ли? Совсем уже с муженьком своим спились! Когда за ум-то возьмётесь? Девка твоя мелкая целыми днями ревёт белугой да носится по квартире. У меня скоро штукатурка с потолка посыплется!
От неожиданности не сразу нахожу что ответить.
— Какая девка?
— Да Кирка твоя! — всплёскивает руками старуха. — Или ты и про неё уже забыла?
Кирка.
Глаза сами собой поднимаются к дому. Выше первого этажа — пустые окна, облупившаяся штукатурка. Совпадение, конечно. Мало ли на свете Кир. Совпадение. Совпадение.
— Ма! Ну я же просил тебя без меня из дома не выходить!
К нам торопливо шагает мужчина средних лет с неухоженной бородой и всклокоченными сальными волосами. В одной руке он несёт набитый продуктами пакет-майку, другой на ходу расстёгивает куртку.
— Да чего ты заладил? — огрызается старуха. — Я с Катькой, соседкой нашей, разговариваю!
— С какой ещё Катькой? — Он ставит пакет на землю и берёт мать под локоть. — Ма, ну нет здесь уже давно никакой Катьки. Я тебя на десять минут одну оставил!
— А ты мне рот не затыкай!
— Да никто тебе рот не затыкает.
Он поворачивается ко мне. Карие глаза смотрят заискивающе, как у побитой собаки.
— Вы извините её. Сами понимаете, возраст. А вы здесь какими судьбами?
Я сама, блядь, хотела бы знать, какими.
— Да так. Родственников ищу. Ностальгии предаюсь.
— Ой, девушка, вы поздновато.
Из кармана появляется красно-белая пачка сигарет. Мужчина вытряхивает одну и закуривает, прикрыв огонёк ладонью.
— Тут почти всех лет пятнадцать назад расселили. Мать одна упёрлась: где родилась, там и помру. Я уж чего только не пробовал. Даже после того мрака в двадцать пятой квартире ни в какую не соглашалась.
— А что там случилось?
Мужчина затягивается, некоторое время молчит.
— Да история старая. Чего уж теперь ворошить.
Перед глазами вдруг мелькает: дверь, за которую я дёргаю изо всех сил. Звон разбитого стекла. Чей-то короткий вскрик. Топот по лестнице.
Моргаю, пытаясь прогнать видение.
— А подняться можно?
— Да кто ж вам запретит. Только осторожнее там. Всё на честном слове держится, особенно лестницы. Смотрите под ноги.
— Спасибо.
Он бросает недокуренную сигарету, затаптывает её и поднимает пакет.
— Пошли, ма. Холодно уже.
— Да пусти ты! — возмущается старуха, упираясь. — Я тебе говорю, Катька это! Ты на неё посмотри!
— Угу, Катька-Катька. Пошли. Сейчас твой Малахов начнётся, я тебе курабье к чаю купил.
Он ведёт её к подъезду, а я задерживаюсь возле дома.
За пожелтевшим от времени тюлем на первом этаже виднеется подоконник, заставленный горшками с фиалками. Между ними теснятся маленькие иконки. Единственное обжитое окно среди заколоченных и пустых.
Мужчина кое-как заводит мать внутрь. Через несколько секунд хлопает дверь квартиры, и голоса стихают. Остаюсь одна.
Ещё немного стою, глядя на тёмный подъезд. Потом убираю телефон в карман и вхожу следом.
На первом этаже пахнет отсыревшим бетоном и хлоркой. Видимо, старуха по старой памяти продолжает драить свой пятачок перед дверью, чтобы не таскать в квартиру грязь со двора. Из-за закрытой двери доносятся свист чайника и бормотание телевизора.
Я начинаю медленно подниматься.