В Малой трапезной Северного крыла пахло жареным вересковым мясом, старым дубом и холодным воском. Высокие стрельчатые окна выходили на внутренний обрыв, и сквозь тяжёлое свинцовое переплетение стёкол было видно, как внизу, в черноте ущелья, глухо ворочается под ледяной коркой горное озеро.
Эсма сидела на три кресла левее младшей сестры, у самого края длинного стола из мореного дуба, где свет жирандолей почти тонул в глубоких тенях гобеленов. По законам придворного чина сопровождающей родственнице без собственного титула полагалось место у нижнего конца, рядом с домашним архивариусом или младшим секретарём, и сегодня это правило играло Эсме на руку. Отсюда она видела весь стол как на ладони: сутулую, замершую в подобострастном поклоне спину писца Титуса у буфета, грузный профиль баронессы Агаты в лиловом чепце, невозмутимую седую голову лорда Малкома Вейна — и пустующее резное кресло во главе стола.
Перед самой Эмой стоял кубок с нетронутой ключевой водой. На её груди, в ложбинке у выреза светло-голубого бархатного платья, тускло поблёскивала старинная камея из дикого зелёного кварца.
Пальцы Эсмы под столом лежали на складках её собственной тёмной юбки, а большим пальцем правой руки она легко, почти неощутимо поглаживала гранёный ободок второй такой же броши, скрытой под кружевным воротником. Между двумя камнями, сквозь сухой, наэлектризованный воздух трапезной, тянулась тончайшая, не толще паутинки, изумрудная нить. Ни один артефакт Коллегии не уловил бы её колебаний: Эсма не вливала в камень новую силу, она лишь натянула старую родовую связь, вплетённую в кварц ещё их матерью, и настроила её, словно струну виолы.
— Ты только посмотри на этот сервиз, Эмеральда, — зашептала через стол баронесса Агата, косясь на тяжёлые серебряные блюда с гербом Рейнов — коронованным вороном над разломом. — Чеканка старых мастеров Аурелии! Одна такая соусница стоит больше, чем вся наша конюшня вместе с каретой. Умоляю тебя, детка, когда войдёт его светлость, не вздумай снова нести околесицу про соколов. Ешь маленькими кусочками, хвали северную форель и соглашайся со всем, что скажет лорд Вейн.
Эма едва заметно кивнула. Её пальцы, сжимавшие льняную салфетку на коленях, побелели.
— Я постараюсь, тётушка, — одними губами ответила она и быстро, украдкой бросила взгляд вдоль стола на старшую сестру.
«Разожми пальцы, маленькая, иначе уронишь вилку, — мягко скользнул голос Эсмы прямо под воротником Эмы, лёгкий, точно шорох шёлка у самого уха. — Вдохни глубже. И не вздумай хвалить форель — Дариан Рейн терпеть не может, когда ему льстят за кусок рыбы».
Уголки губ Эмы чуть дрогнули. Она послушно разжала ладони, разглаживая салфетку, и в этот миг высокие створки дверей в глубине зала распахнулись.
Первым вошёл капитан Гаррет Торн и молча занял место у притолоки, сложив руки на рукояти широкого пехотного палаша. Следом за ним в трапезную шагнул герцог.
После дневного приступа Дариан сменил распахнутую рубашку на глухой чёрный сюртук военного кроя с высоким стоячим воротником, шитым тусклым серебром. Воротник полностью скрывал багровые росчерки Печати на шее, но не мог скрыть землистой бледности у висков и той особой, выверенной до дюйма жёсткости в движениях, с какой ходят люди, привыкшие носить собственное тело как раскалённый панцирь.
Все поднялись.
— Прошу садиться, — сухо бросил Дариан, не глядя на склонившихся гостей, и опустился в кресло во главе стола. Когда лакей потянулся было налить ему красного вина, герцог коротким движением двух пальцев остановил его. — Воды. Со льдом.
Он отпил глоток, поставил тяжёлый кубок на скатерть и впервые за вечер обвёл взглядом присутствующих. Его тёмные глаза вскользь коснулись Эсмы на дальнем конце стола — задержались на долю секунды, словно проверяя, на месте ли вчерашний противник, — и переместились на Эму, сидевшую по правую руку от него.
— Надеюсь, гостевое крыло показалось вам достаточно тёплым, леди Эмеральда? — произнёс он ровным, ничего не выражающим тоном. — И сквозняки Вальдхорна не выветрили из вашей памяти остатки столичных баллад?
Это был откровенный, ленивый укол. Баронесса Агата тут же подалась вперёд, расплываясь в угодливой улыбке, а лорд Малком Вейн с мягким сочувствием посмотрел на юную невесту, явно ожидая очередного наивного лепета.
Эма вздрогнула от холодной насмешки в голосе жениха. Её ресницы дрогнули, готовые опуститься, а губы приоткрылись, чтобы прошептать привычное извинение.
Но под её ключицей едва ощутимо кольнул зелёный кварц.
«Не опускай глаза, — чётко, слово за словом, прошелестела в её ухе Эсма, глядя сквозь пламя свечи на профиль герцога. — Скажи ему: "Баллады хороши для тёплых гостиных Аурелии, ваша светлость. А в замке, где вместо магических ламп жгут смолу и воск, стихи быстро уступают место трезвому взгляду"».
Эма замерла на миг, вслушиваясь в незримый голос сестры, а затем подняла на Дариана свои огромные, чистые глаза и негромко, но удивительно отчётливо повторила:
— Баллады хороши для тёплых гостиных Аурелии, ваша светлость. А в замке, где вместо магических ламп жгут смолу и воск, стихи быстро уступают место трезвому взгляду.
Вилка в пухлой руке баронессы Агаты застыла на полпути ко рту.
Дариан, уже собиравшийся повернуться к дяде, медленно наклонил голову к правому плечу. В его тёмных зрачках мелькнуло острое, недоверчивое удивление. Он внимательно посмотрел на нежное, залитое лёгким румянцем лицо Эмы — на её мягкие губы, которые только что произнесли фразу с такой сухой и точной сталью, какой никак нельзя было ожидать от утренней провинциалки.
— Вот как? — негромко переспросил герцог, опираясь локтем о подлокотник кресла. — И что же открылось вашему трезвому взгляду за те четыре часа, что вы провели под моей крышей?
— Что стены здесь строят не для красоты, а для обороны, — тут же подсказала Эсма по нити, и Эма, чуть осмелев от того, что герцог больше не смотрит на неё как на пустое место, мягко произнесла эти слова вслух, добавив уже от себя тихое, почти печальное: — И что в этих стенах слишком давно не слышали обычного человеческого голоса... без страха и без расчёта.
Поправка была совсем не по правилам Эсмы — слишком открытая, слишком беззащитная, — но именно от этой последней фразы пальцы Дариана на ножке кубка едва заметно сжались.
Он ничего не ответил, но не отвёл взгляда от лица невесты ещё несколько долгих ударов сердца. А вот лорд Малком Вейн, сидевший напротив, плавно отложил нож и промокнул губы салфеткой. Его холодные глаза сощурились.
— Молодость всегда склонна искать поэзию даже в суровой необходимости, не так ли, дорогой Дариан? — мягко вмешался советник, перехватывая разговор. — К слову о необходимости. Сегодня утром гонец из столицы доставил депешу от Совета Коллегии. Лорд-канцлер вновь осведомляется, намерен ли Северный предел открыть доступ королевским ревизорам к нижним ярусам Источника. Разумеется, я уже подготовил черновик вежливого согласия, чтобы не раздражать корону в столь шаткое время...
— Ты подготовил черновик капитуляции, Малком, — холодно поправил его Дариан, и в его голосе мгновенно прорезался металл бывшего командующего Северной армией. — Пустить ревизоров Коллегии к разлому Вальдхорна — значит позволить столичным Прядильщикам наложить лапу на единственную жилу эфира, которая не подчиняется Аурелии.
— Но, племянник, твоё здоровье... — с отеческой скорбью развёл руками Вейн. — В столице ходят слухи, что Источник под замком нестабилен из-за твоего недуга. Даже леди Селестина Морган в своём последнем письме выражала глубокую тревогу за твою безопасность и намеревалась лично навестить нас на следующей неделе, чтобы засвидетельствовать своё почтение перед помолвкой.
При имени Селестины Морган по скуле Дариана пробежала жёсткая тень, а в воздухе над столом снова едва уловимо запахло сухим пеплом и раскалённой медью. Герцог подавил короткий спазм в горле, не позволив себе даже поморщиться.
— Селестина может беречь свои тревоги для столичных салонов, — отрезал он. — А в Вальдхорне ей делать нечего.
— Ох, леди Селестина Морган! — не удержалась баронесса Агата, молитвенно сложив руки у груди. — Блистательная чародейка, первая звезда двора! Какая честь, если она почтит своим присутствием скромный семейный круг! Правда, Эмеральда? Ты ведь столько слышала в пансионе о её великолепных огненных венцах!
Малком Вейн чуть повернул голову к Эме, и в его вкрадчивом голосе прозвучала тонкая, почти незаметная ловушка:
— В самом деле, леди Эмеральда. А что вы думаете о приезде леди Морган и о том, стоит ли нам ссориться с Высшей Коллегией из-за старых камней под замком? Говорят, женское сердце чувствует мир лучше, чем сухие умы политиков.
Вопрос был рассчитан безупречно. Если Эма сейчас по-детски восхитится столичной львицей или поддержит уступчивость Малкома — Дариан окончательно утвердится в мысли, что его будущая жена глупа и легковерна. Если же она грубо выступит против Коллегии — Малком получит повод обвинить южную семью в неуважении к короне.
Эсма на дальнем конце стола чуть прищурилась, глядя на седовласого советника. «Ах ты старый лис. Проверяешь, насколько легко будет вертеть будущей герцогиней, когда Дариан сляжет окончательно».
Она коснулась зелёного камня у горла, и её пальцы быстро, властно послали импульс по нити.
«Слушай меня внимательно, Эма. Повернись к Малкому и скажи: "В нашем Изумрудном Логу нет великих Источников, милорд Вейн, но даже садовник знает: если сосед слишком настойчиво просит ключи от твоего колодца, чтобы проверить чистоту воды, — значит, он собирается отвести русло в свой сад. А гостям со своим огнём не стоит приходить в дом, где хозяин ценит прохладу"».
Эма сидела неподвижно, глядя на серебряный край своей тарелки. От двойного напряжения — тяжёлого взгляда Дариана справа и выжидательной улыбки Малкома напротив — у неё мелко билась жилка на тонкой шее. Она глубоко вздохнула и начала повторять фразу сестры.
— В нашем Изумрудном Логу нет великих Источников, милорд Вейн, — её голос сначала звучал тихо и чуть скованно, словно она шла по тонкому льду, — но даже садовник знает: если сосед слишком настойчиво просит ключи от твоего колодца, чтобы проверить чистоту воды, — значит, он собирается отвести русло в свой сад...
Она сделала крошечную паузу, переводя дыхание, и подняла глаза прямо на Дариана. В её взгляде не было той холодной политической насмешки, которую вкладывала в слова Эсма, — в нём светилась тихая, горячая преданность, от которой чужие, колкие слова вдруг прозвучали совсем иначе:
— А гостям со своим огнём не стоит приходить в дом, где хозяину больно от жара.
Концовку она снова изменила по-своему — проще, мягче и прямо в больное место.
В трапезной воцарилось молчание. У буфета писец Титус от неожиданности выронил серебряные щипцы для сахара, и они тонко звякнули о поднос.
Лорд Малком Вейн медленно откинулся на спинку стула. Улыбка не сошла с его лица, но пальцы, лежавшие на скатерти, подобрались. Он посмотрел на Эму, затем — словно по наитию — скользнул быстрым, цепким взглядом вдоль стола, туда, где в полумраке у нижнего края спокойно пила воду старшая сестра с непроницаемым лицом.
А Дариан Рейн смотрел на Эму в упор.
В его тёмных глазах боролись озадаченность и странное, острое притяжение. Смысл притчи о колодце принадлежал человеку с холодным, аналитическим умом игрока — тому самому уму, который сегодня днём блеснул в ответе старшей сестры про клинок и ножны. Но глаза Эмы, полные живого, нежного тепла, смотрели на него без всякого двойного дна. Этот диссонанс между острым, почти циничным расчётом в словах и беззащитной искренностью во взгляде ставил искушённого герцога в тупик.
Внезапно пламя свечей в канделябрах возле Дариана дрогнуло и вытянулось вверх тонкими синеватыми язычками.
От напряжения и подавленного гнева при упоминании Коллегии и Селестины «Печать Выгорания» под его воротником снова шевельнулась. Никто за столом ещё не успел заметить перемену, кроме капитана Гаррета у дверей да самой Эсмы, чьи браслеты под рукавами предупреждающе потеплели. Но Дариан уже сжал челюсти, а на его скулах выступили жёсткие желваки; пальцы правой руки, лежавшей на скатерти возле прибора Эмы, непроизвольно свело судорогой.
Эма заметила это раньше всех.
В этот раз ей не понадобилась ни единая подсказка по нити. Забыв об этикете, о строгих взглядах тётушки и о присутствии советника, она просто протянула руку под краем широкого кружевного рукава и легко, невесомо накрыла своими прохладными пальцами сжатую кисть герцога на белой скатерти.
Дариан вздрогнул, будто от удара током, и резко повернул к ней лицо.
На секунду показалось, что он сейчас одёрнет руку — слишком глубоко въелась в него привычка прятать свою уязвимость от чужих глаз. Но спасительная, чистая прохлада, хлынувшая от ладони девушки, мгновенно погасила закипающий под кожей свинец. Синеватый отблеск на свечах исчез; звон в висках оборвался, оставив после себя глубокую, целительную тишину.
Герцог не убрал руку. Напротив — его пальцы медленно разжались и на миг, почти грубовато в своей сдержанности, переплелись с тонкими пальцами Эмы, удерживая её ладонь на скатерти.
— Благодарю, леди Эмеральда, — негромко произнёс он, и впервые за весь день в его сухом голосе не было ни капли яда. — Пожалуй, в Изумрудном Логу действительно неплохо разбираются в источниках. Малком, отправь гонца обратно в Аурелию завтра на рассвете. Ревизоров Коллегии на порог Вальдхорна не пускать. А леди Морган отпиши, что перевалы закрыты из-за ранних снегопадов.
— Как прикажешь, ваша светлость, — безукоризненно склонил голову лорд Вейн, хотя в глубине его зрачков промелькнула холодная, злая искра.
Остаток ужина прошёл в сдержанном молчании, но когда сёстры наконец вернулись в свои покои в Южном крыле и за баронессой Агатой, отправившейся спать с чувством выполненного долга, закрылась дверь соседней спальни, силы окончательно оставили Эму.
Едва горничная Марта — бойкая круглолицая девушка с быстрыми карими глазами — помогла младшей барышне расшнуровать корсаж и вышла за тёплой водой для умывания, Эма без сил опустилась на низкую скамеечку перед камином и закрыла лицо ладонями.
— Эсма, я больше не выдержу, — глухо прошептала она сквозь пальцы. Плечи её мелко дрожали от пережитого за вечер напряжения. — Когда лорд Вейн посмотрел на меня за столом, у меня внутри всё похолодело! А Дариан... он смотрел так пристально, будто видел насквозь, что это не мои слова. Я чувствовала себя лгуньей, Эсма. Жалкой сорокой в чужих павлиньих перьях!
Эсма опустилась перед сестрой на колени прямо на ковёр, взяла её дрожащие ладони в свои и крепко сжала.
— Посмотри на меня, Эма, — твёрдо сказала она. — Ты не сорока. Последнюю фразу про огонь и хозяина дома придумала ты сама — и именно после неё он отдал приказ выставить вон столичную чародейку. А когда у него начался приступ, ты взяла его за руку прежде, чем я успела хотя бы подумать об этом.
— Но он слушал меня только потому, что ты подсказывала мне про колодец и садовника! — в отчаянии возразила Эма, поднимая на сестру полные слёз глаза. — Завтра он заговорит со мной на прогулке или в галерее, где тебя не будет рядом, и сразу поймёт, что я ничего не смыслю ни в политике Коллегии, ни в северных границах! Он снова посмотрит на меня так, как сегодня днём... словно я пустая склянка из-под лекарства!
В голосе младшей сестры звучала такая неподдельная мука, что у Эсмы перехватило горло. Она знала этот взгляд: за девятнадцать лет Эма никогда ни о чём не просила для себя — она безропотно сносила попрёки тётки, скудость их разорившегося дома и насмешки соседских дворянок над «немой бесприданницей». И теперь, когда эта чистая, нежная душа впервые потянулась к человеку, тот смел мерить её своим столичным высокомерием.
— Не посмотрит, — тихо, но с железной решимостью произнесла Эсма, отводя со лба сестры золотистую прядь. — Обещаю тебе, маленькая. Пока ты будешь привыкать к этому замку и учиться не бояться его взгляда, моя нить всегда будет с тобой. Мы заставим его светлость уважать тебя прежде, чем он поймёт, кто ведёт партию. А с его проклятием я разберусь сама.
— Что ты задумала, Эсма? — испуганно прошептала Эма, заметив, как старшая сестра поднимается и накидывает на плечи тёмную шерстяную шаль. — Уже почти полночь! Если стража лорда Вейна заметит тебя в коридорах...
— Стража лорда Вейна смотрит на двери, а не на старые переходы для прислуги, о которых мне уже успела выболтать наша разговорчивая Марта, — усмехнулась Эсма, доставая из рукава сложенный вчетверо листок чертёжной бумаги, переданный Юваном. На листке углём была набросана короткая схема винтовой лестницы у Часовой башни. — Ложись спать и запри дверь на засов изнутри. До рассвета я вернусь.
Часовая башня примыкала к восточному стыку стен, где старая кладка времён Первых Источников переходила в узкие стрельчатые галереи архива. Когда Эсма, бесшумно ступая в мягких сафьяновых туфлях по каменным ступеням, поднялась на верхнюю площадку и толкнула тяжёлую окованную железом дверь, на неё пахнуло сухим теплом плавильного горна, канифолью, старым пергаментом и горной лавандой.
Мастерская под башней напоминала внутренности гигантского часового механизма. Под сводчатым потолком медленно вращались бронзовые шестерни маятника, отмеряя секунды гулким, размеренным тиканьем. На длинных верстаках громоздились шлифовальные линзы, мотки тончайшей серебряной проволоки, необработанные друзы горного хрусталя и россыпи чёрного обсидиана, а в углу, над жаровней с синим алхимическим углём, склонился Юван.
Он был без суконной куртки, в одной льняной рубашке с закатанными по локоть рукавами. Отблески синего пламени скользили по его сосредоточенному лицу, мягко очерчивая линию скул и тёплый прищур янтарных глаз.
Услышав скрип двери, он обернулся и отложил ювелирные щипцы.
— Ты опоздала на четверть часа, — негромко сказал он, но в его голосе не было упрёка — только глубокий, едва заметный выдох облегчения от того, что она добралась благополучно. — Мейстер Корнелиус ушёл к себе в башню полчаса назад, но патруль Гаррета проходит по нижней галерее каждые сорок минут. Закрой засов и иди сюда.
Эсма задвинула тяжёлую железную щеколду, сбросила с плеч шаль и подошла к верстаку.
— Ужин затянулся, — ответила она, стягивая с рук тонкие замшевые перчатки и бросая их на стол рядом с чертежами. — Его светлость изволил проверять остроумие невесты, а лорд Малком пытался заманить её в политический капкан. Пришлось немного поработать суфлёром.
Юван внимательно посмотрел на неё — тем своим долгим, спокойным взглядом, от которого у Эсмы всегда возникало неловкое ощущение, будто все её хитроумные построения сделаны из прозрачного стекла.
— Значит, притча про садовника и соседский колодец, о которой уже шепчется прислуга на кухне, — твоих рук дело? — он покачал головой, и в уголках его губ мелькнула грустная, понимающая усмешка. — Ты хоть понимаешь, с каким огнём играешь, Эсма? Дариан Рейн — не провинциальный барон на ярмарке в Аурелии. Он три года возглавлял тайный сыск Северного предела, прежде чем Селестина и болезнь заперли его в этих стенах. Он раскусит твой шёпот быстрее, чем ты успеешь сплести вторую фразу.
— Не раскусит, если ты починишь мне затвор, — отрезала Эсма, хотя внутри у неё неприятно кольнуло от правоты его слов. Она протянула к свету жаровни левую руку. — Снимай. Он жжёт кожу с самого вечера.
Юван не стал спорить. Он пододвинул к ней высокий табурет, сел напротив и бережно, но уверенно обхватил её запястье своими тёплыми, сухими пальцами.
Когда он поддел тонким серебряным ключом скрытый замок браслета и разомкнул обсидиановые дуги, по мастерской словно пробежал порыв весеннего ветра. Сдержанный в течение всего дня дар Эсмы вырвался наружу: в воздухе вокруг её пальцев задрожали, переливаясь холодным изумрудным свечением, десятки тончайших эфирных нитей, а пламя в жаровне качнулось и запело высоким, чистым звоном.
Эсма с наслаждением повела затёкшими плечами и глубоко вдохнула, чувствуя, как к кончикам пальцев возвращается привычная лёгкость и острота восприятия.
Но стоило ей опустить взгляд на собственное запястье, как улыбка сошла с её губ. На внутренней стороне руки, там, где к коже прилегала треснувшая пластина чёрного обсидиана, алел свежий, узкий след ожога.
Пальцы Ювана замерли. Его лицо мгновенно потеряло всякую мягкость; скулы напряглись, а в янтарных глазах полыхнула тёмная, глухая боль, которую он даже не попытался скрыть за шуткой.
Не говоря ни слова, он взял со стола баночку с прохладной заживляющей мазью на травах, набрал немного на кончик пальца и осторожно, с такой бережной нежностью, словно прикасался к живому крылу бабочки, провёл по обожжённой полоске кожи на её пульсе.
От этого прикосновения Эсма вдруг смешалась. Нахальная ирония, которой она легко отбивалась от баронессы Агаты, лорда Малкома и самого герцога, почему-то застревала в горле, когда Юван смотрел на неё вот так — молча, близко, склонив русую голову над её ладонью.
— Пустяки, — торопливо сказала она, пытаясь освободить руку, но Юван не разжал пальцев, удерживая её запястье в своей ладони. — Камень просто перегрелся в каминном зале, когда у Дариана начался выброс.
— Камень перегрелся не только от его выброса, Эсма, — тихо и очень серьёзно произнёс Юван, поднимая на неё глаза. — Браслеты Лунного Затвора настроены на твой пульс. Они дают трещину изнутри только тогда, когда ты сама впускаешь в кровь азарт и тянешься к чужому эфиру. Зачем ты вступила с ним в спор сегодня днём? Тебе нужно было просто промолчать за спиной сестры.
— Он унизил Эму при всех! — вспыхнула Эсма, и изумрудные искры вокруг её плеч упруго натянулись. — Он вытер руку салфеткой после её прикосновения, словно она подала ему грязную тряпку, хотя секунду назад только её ладонь спасла его от удушья! Ты хотел, чтобы я стояла у порога и кротко хлопала ресницами, пока этот высокомерный сноб вытирает ноги о мою сестру?!
— Я хочу, чтобы ты осталась жива, — ровно ответил Юван, не повышая голоса, и именно от этой тихой прямоты внутри у Эсмы всё сжалось. — И чтобы ты не врала хотя бы мне. Ты защищала Эму — да. Но когда ты заговорила с ним о клинках и ножнах, ты хотела, чтобы он увидел тебя.
Эсма резко выдернула руку из его пальцев и встала с табурета, отходя к краю верстака, где на подставках лежали старые архивные свитки.
— Ты слишком долго сидел среди своих линз и кристаллов, Юван, — холодно бросила она, поворачиваясь к нему спиной и делая вид, что изучает чертёж на столе. — Единственное, чего я хочу от герцога Рейна, — это чтобы он подписал брачный контракт, сделал Эму полноправной хозяйкой Вальдхорна и не издох от собственного проклятия прежде, чем высохнут чернила. Кстати, об этом. Ты писал в записке, что Печать на нём — рукотворная. Откуда ты это знаешь?
Юван несколько секунд молча смотрел на её прямую, упрямую спину. Затем тихо вздохнул, принимая правила её игры, и подошёл к соседнему столу, где под стеклянным колпаком лежал почерневший, сплющенный кусок серебряной оправы.
— Три дня назад мейстер Корнелиус пытался наложить на грудь Дариана сдерживающий рунный контур по старым чертежам Коллегии, — заговорил Юван уже дельным, сосредоточенным тоном мастера. — Контур разорвало за полминуты — видишь, во что превратилось серебро? Но пока металл плавился, на нём отпечатался обратный слепок чар. Посмотри сюда своим зрением, Эсма. Обычный целитель видит здесь только хаотичный ожог. А что видишь ты?
Эсма наклонилась над стеклянным колпаком, прищурившись и отпуская на волю своё тонкое восприятие Плетельщицы.
На первый взгляд оплавленный металл казался мёртвым. Но стоило ей сосредоточиться, как над почерневшим серебром проступил призрачный, едва различимый геометрический узор — сложнейшая многослойная петля из перекрученных багровых и чёрных нитей, завязанных в тугой, самозатягивающийся узел.
Эсма медленно выпрямилась. Лицо её стало серьёзным.
— Вывернутый Резонанс, — прошептала она, узнавая запретное плетение, о котором в закрытых трактатах писали лишь вскользь. — Чара не выжигает его снаружи. Она привязана к его собственному магическому ядру и к Сердцу Источника под замком. Каждый раз, когда рядом с ним звучит чужая ворожба, этот узел принимает её за топливо и затягивает петлю туже, заставляя собственный дар Дариана сжигать его изнутри.
— Именно, — кивнул Юван, доставая из-под сукна новую пару браслетов из более толстого, матового серебра с двойными пластинами обсидиана и укладывая их перед ней. — И самое скверное не это. Такой узел невозможно набросить издалека или в бою. Чтобы привязать «Печать Выгорания» к крови герцога и к подземному разлому, тот, кто это сделал, должен был иметь прямой доступ к родовому алтарю Вальдхорна.
Эсма медленно подняла глаза на артефактора. В мерном тиканье башенных часов над их головами её мысль сложилась в чёткую, ледяную картину.
— Доступ к родовому алтарю имеют только кровные Рейны и невеста, с которой обменялись малым кольцом помолвки, — произнесла она. — Леди Селестина Морган и лорд Малком Вейн. Бывшая невеста, чью гордыню растоптали отказом, и заботливый дядюшка, который ждёт не дождётся регентской печати.
— И это ещё не всё, — Юван взял новые браслеты и, снова подойдя к Эсме, застегнул тяжёлое холодное серебро на её запястьях; на этот раз затвор щёлкнул глухо и надёжно, мгновенно гася изумрудное свечение вокруг её рук. — Узел подпитывают прямо сейчас, изнутри замка. Кто-то в Вальдхорне регулярно сбрасывает в Источник резонирующие кристаллы, чтобы приступы учащались. Если мы попытаемся рассечь эту Печать обычным контрзаклинанием, она просто проглотит наш удар и сожжёт сердце Дариана за один миг.
— Значит, мне нужно найти первичные хроники Источника и схему самого плетения, — глаза Эсмы загорелись тем самым холодным, неудержимым огнём охотника, который Юван знал и любил в ней больше всего — и которого больше всего боялся. — Где хранятся старые гримуары рода Рейн?
— В Верхней Библиотеке, на третьем ярусе Северного крыла, — ответил Юван, нахмурившись. — Но ночью туда не ходят даже стражники Гаррета. Это территория самого герцога: когда приступы не дают ему спать, он бродит там до самого утра. Не смей соваться туда ночью, Эсма. Я сам перепишу для тебя нужные каталоги днём, через мейстера Корнелиуса.
— У Корнелиуса треснувшие очки и руки дрожат от шалфея, а ты не видишь нитей вероятности так, как вижу их я, — Эсма уже накинула на плечи тёмную шаль и натянула перчатки поверх новых, более тяжёлых браслетов. У самой двери она обернулась и подарила Ювану быструю, чуть дерзкую улыбку. — Не смотри на меня как на покойницу, мастер-артефактор. Твоё новое серебро сидит отлично. Я только взгляну на каталог верхнего яруса по дороге в Южное крыло — это сэкономит нам три дня.
— Эсма, постой... — шагнул за ней Юван, но засов уже бесшумно скользнул в паз, и тёмная фигурка выскользнула за дверь прежде, чем он успел перехватить её за руку.
Переходы третьего яруса тонули в густой, бархатной темноте.
Ветер за стрельчатыми окнами к полуночи стих, и только лунный свет, пробиваясь сквозь разорванные тучи, ложился на каменные плиты длинными косыми полосами. Эсма шла совершенно бесшумно, держась теневой стороны галереи. Новые браслеты Ювана работали безупречно: её магический фон был сжат в крошечную, холодную точку глубоко под рёбрами, а слух, обострённый темнотой, улавливал каждый шорох спящего замка.
Высокие резные двери Верхней Библиотеки оказались неплотно притворены — сквозь узкую щель на плиты коридора падала тёплая жёлтая полоска свечного света.
Эсма замерла у косяка, прислушиваясь.
Внутри было тихо. Ни шагов, ни перевёрнутых страниц, ни тяжёлого дыхания. Решив, что дежурный архивариус Титус просто забыл погасить свечу на кафедре перед уходом, Эсма осторожно, на ширину ладони, отвела створку и скользнула внутрь.
Зал библиотеки поражал размерами даже в полумраке. Три яруса кованых галерей с витыми лестницами уходили под самый купол, уставленные тысячами фолиантов в теснёной коже; пахло сухим пергаментом, кедровой смолой и старой пылью веков. На массивном дубовом столе у центрального окна горел одинокий серебряный шандал на три свечи, освещая раскрытый летописный свод и стопку старых карт разлома.
Эсма быстро подошла к столу, наклонилась над раскрытым фолиантом, пробегая глазами по выцветшим рунам оглавления, и протянула руку к верхней карте.
— Для девицы, которая считает проценты по закладным, вы выбираете на редкость специфическое чтение на ночь, леди Эсмеральда.
Голос прозвучал прямо из глубокой тени за высокой винтовой лестницей — сухой, низкий и совершенно спокойный.
Эсма не вскрикнула и не выронила карту; только пальцы её мгновенно сомкнулись на краю пергамента, а сердце сделало один тяжёлый, горячий толчок о рёбра. Она медленно выпрямилась и повернула голову.
Из тени между книжными шкафами вышел герцог Дариан Рейн.
На нём не было парадного сюртука — только тёмный домашний халат, перехваченный поясом поверх белой рубашки, а в руке он держал погашенный медный подсвечник. Он двигался бесшумно, как хищник в собственном логове, и остановился всего в двух шагах от неё, по ту сторону дубового стола, отрезая прямой путь к дверям.
В жёлтом свете трёх свечей его лицо казалось высеченным из серого северного камня, а тёмные глаза смотрели на незваную гостью с холодным, почти насмешливым любопытством.
— Или вам тоже не спится из-за сквозняков, как вашей очаровательной сестре? — добавил он, опуская взгляд на её пальцы в перчатках, лежавшие поверх древней карты подземного Источника Вальдхорна. — Любопытно. Днём мне показалось, что география нашего разлома интересует исключительно лорда-канцлера Коллегии. Кто вы такая на самом деле, леди де Лавьер, — и чьи именно слова ваша сестра повторяла мне сегодня за ужином?