Пламя трёх свечей в серебряном шандале стояло ровно, не шелохнувшись, но тени за спиной Дариана Рейна казались живыми. Он поставил погашенный медный подсвечник на край дубового стола — металл сухо стукнул о дерево — и опёрся ладонями о столешницу, чуть подавшись вперёд.
Расстояние между ними не превышало двух шагов. Сквозь тонкую замшу перчаток Эсма физически ощущала, как новые, утолщённые пластины обсидиана на её запястьях наливаются сухой тяжестью, удерживая её дар взаперти, а в воздухе библиотеки, перебивая запах старой кожи и воска, проступает знакомый горький привкус раскалённой меди.
Любая другая на её месте сейчас начала бы лепетать про заблудившуюся в переходах гостью или поиск романа на ночь. Но Эсма слишком хорошо знала: оправдываться перед бывшим главой тайного сыска — значит подписать себе приговор с первой же фразы.
Она спокойно убрала пальцы с древней карты разлома, выпрямилась во весь рост и посмотрела прямо в его тёмные, чуть прищуренные глаза.
— Если бы я искала сказки на ночь, ваша светлость, я бы попросила их у тётушки Агаты, — ровно ответила Эсма. — А за ужином моя сестра повторяла исключительно то, о чём вы сами побоялись сказать вслух собственному дяде.
Бровь Дариана едва заметно приподнялась.
— Вот как? — в его низком голосе прозвучала ленивая, опасная насмешка. — Значит, теперь мне полагается благодарить вас за смелость, которой якобы не хватило мне самому? Вынужден вас разочаровать, леди Эсмеральда. За ужином я молчал потому, что хотел посмотреть, как далеко зайдёт Малком, прежде чем вскроет свои карты. А вот зачем в чужую игру вмешались вы — вопрос куда более занимательный.
Он медленно обогнул угол массивного стола, сокращая дистанцию. Двигался он с той хищной, беззвучной расчётливостью, от которой у Эсмы вдоль позвоночника натянулась невидимая струна, но она не отступила ни на полшага, чтобы не прижаться спиной к книжным полкам.
— Ваша сестра прелестна, — продолжал Дариан, останавливаясь так близко, что отблеск свечи отразился в его узких зрачках. — И её руки действительно обладают редким даром гасить жар Печати. Но девушка, которая днём краснеет от одного моего взгляда и лепечет вирши про «Серебряного Сокола», не способна к вечеру выстроить безупречную политическую метафору о водоотводе Источника. Когда она говорила за столом, слова были вашими. Интонация, пауза перед ударом, расчёт — всё ваше. Как вы это сделали? Артефакт связи?
— Вы недооцениваете сестринское общение перед ужином, ваша светлость, — не моргнув глазом, парировала Эсма. — Мы с Эмой выросли в одном доме. Ей не нужен артефакт, чтобы знать мои мысли о соседях, которые заглядываются на чужие колодцы. Просто днём она растерялась от вашего гостеприимства — согласитесь, не каждый жених встречает невесту битым хрусталём и криками на лекаря. А к вечеру пришла в себя.
Дариан пристально вгляделся в её лицо, словно пытаясь нащупать трещину в этой гладкой броне. Его взгляд опустился к кружевному воротнику её тёмного платья, за которым пряталась изумрудная камея, затем скользнул ниже — к тонким кистям рук, затянутым в глухую тёмную замшу.
— Вы не снимаете перчаток даже ночью в библиотеке, — заметил он тихо. — В Изумрудном Логу такие суровые зимы, или вы прячете следы чернил, которыми переписывали мои карты?
— В Вальдхорне такие холодные хозяева, что греться приходится чем придётся, — отрезала Эсма, перехватывая его взгляд и намеренно делая шаг навстречу — к самому краю стола, прямо к раскрытому летописному своду. — А ваши карты, герцог, лежат на самом виду. И если уж говорить о чужих играх, то я смотрела на схему разлома по очень простой причине: я не привыкла отдавать единственную сестру замуж вслепую.
Лицо Дариана каменно затвердело.
— Полагаете, я намерен обмануть ваш род с выплатой закладных?
— Закладные меня волнуют меньше всего, — голос Эсмы стал суше и острее, потеряв светскую игривость. — Меня волнует то, что через полгода после свадьбы Эма может остаться вдовой наедине с вашим любезным дядюшкой и столичными ревизорами. В каминном зале на вашей полке стоят часы с эфирным пеплом, ваша светлость. Любой, кто хоть немного знаком с историей старых родов, знает, что такой пепел отмеряет не часы до рассвета, а остаток жизненных сил ядра. Ваша болезнь не стоит на месте — сегодня утром у вас было три выброса подряд.
При упоминании песочных часов в тёмных глазах Дариана полыхнул короткий, тёмный огонь. Воздух между ними мгновенно сгустился; на шее герцога, над распахнутым воротом домашней рубашки, под кожей проступил тусклый багровый след, а в виски Эсмы ударил глухой звон.
Он протянул руку и сжал край стола рядом с её локтем так, что побелели костяшки пальцев.
— Вы слишком много замечаете для бедной родственницы из южного поместья, леди Эсмеральда, — произнёс он едва слышно, сквозь зубы. — В этих стенах любопытство к моему здоровью обычно заканчивается в подвалах у капитана Гаррета.
— Капитан Гаррет — солдат, а не слепец, и он понимает, что без моей сестры вы не протянете и до зимнего солнцестояния, — Эсма не отвела глаз, хотя под левой манжетой новый браслет Ювана уже начинал неприятно жечь кожу от близости чужого проклятия. — Вы ведь и сами знаете, что дело не в снежной буре над горами, не так ли? Источник под замком лихорадит не снаружи. Его раскачивают.
Дариан замер.
Секунду они смотрели друг на друга в упор — через жёлтое пламя свечей, через незримое марево его боли и её запертой магии. В этом столкновении не было ни капли нежности или светского флирта; это был чистый, обжигающий удар стали о кремень. Дариан впервые за долгое время смотрел на женщину не сверху вниз и не сквозь пелену раздражения, а с острым, почти жадным вниманием полководца, обнаружившего на своей половине поля достойного и опасного противника.
— Допустим, — медленно проговорил он, не разжимая пальцев на столешнице. — И что же из этого следует для вас, леди де Лавьер?
— То, что мы с вами на одной стороне лодки, ваша светлость, как бы мало мы друг другу ни нравились, — холодно усмехнулась Эсма. — Вам нужно время и покой, чтобы вычислить того, кто подбрасывает дрова в ваш костёр. Эме нужна безопасность вашего имени. Поэтому завтра за ужином вы не станете устраивать ей допросов с пристрастием на радость лорду Вейну, а я, со своей стороны, позабочусь о том, чтобы будущая герцогиня Рейн знала историю вашего края не хуже столичных советников.
Уголок губ Дариана дрогнул — на этот раз без прежнего презрения, с каким-то мрачным, почти хищным азартом.
— Вы торгуетесь со мной в моём собственном замке, стоя над моими секретными картами в первом часу ночи, — негромко заметил он. — Удивительная наглость. Жаль, что Совет Родов вписал в брачный сговор не ваше имя, Эсмеральда. Из вас вышел бы куда более занятный собеседник за вечерним чаем, чем из любительницы соколиных баллад.
Слова ударили точно в цель — именно туда, куда сегодня в мастерской предупреждающе указывал Юван. Внутри у Эсмы на миг горячо и сладко ёкнуло от этого прямого мужского признания её превосходства, но в ту же секунду перед её мысленным взором всплыло заплаканное лицо Эмы у камина.
Эсма мгновенно возвела вокруг себя ледяную стену.
— Если бы в сговоре стояло моё имя, ваша светлость, мы бы с вами перегрызли друг другу горло ещё до первой перемены блюд, — сухо отрезала она, делая шаг назад, к выходу из библиотеки. — А вам сейчас нужен целитель, а не дуэлянт. Спокойной ночи, герцог. Не забудьте погасить свечи — говорят, от воскового чада тоже болит голова.
Она развернулась и вышла за тяжёлую резную дверь прежде, чем он успел ответить, но спиной, до самого поворота винтовой лестницы, она чувствовала его тяжёлый, пристальный взгляд, провожавший её в темноту.
* * *
Утро в Вальдхорне выдалось тихим и морозным. Ночной снегопад укрыл внутренние дворы и зубцы крепостных стен ослепительно белым саваном, а тучи над ущельем наконец разошлись, открыв высокое, бледно-голубое северное небо.
После завтрака, который сёстры разделили в малой гостиной Южного крыла под неумолчную трескотню баронессы Агаты о будущем приданом, Эсма осталась в покоях разбирать архивные выписки, которые Марта тайком принесла ей от мейстера Корнелиуса, а Эму отправила проветриться.
— Сходи в зимний сад, о котором говорил Юван, — мягко сказала Эсма, поправляя на плечах младшей сестры тёплую беличью пелерину. — До полудня герцог занят с управляющими рудников, а лорд Малком заперся в канцелярии. Побудь немного одна, без тётушкиных наставлений и без моих подсказок.
Эма послушно кивнула и выскользнула в коридор.
Ей действительно нужно было воздуха. Всю ночь она почти не сомкнула глаз: стоило ей закрыть веки, как она снова и снова чувствовала под своей ладонью жёсткие, горячие пальцы Дариана и видела его тёмные, измученные глаза в тот миг, когда боль отступила от его лица. Ей хотелось верить, что за его утренней резкостью скрывается лишь броня одинокого человека, но трезвый голос внутри тихо шептал, что вчера за ужином он смотрел на неё только потому, что её губами говорила умная, блестящая Эсма.
Свернув по указанию горничной из южной галереи в узкий сводчатый переход под Часовой башней, Эма толкнула невысокую застеклённую дверь в свинцовом переплёте — и замерла на пороге.
После ледяных каменных коридоров Вальдхорна Зимняя Оранжерея показалась ей осколком потерянного южного лета.
Огромный стеклянный купол, опиравшийся на тонкие кованые арки в виде переплетённых ветвей, возвышался прямо над тёплым глубинным разломом скалы. От каменных плит пола, поросших бархатистым изумрудным мхом, поднималось мягкое, влажное тепло, пахнущее нагретой землёй, дикой мятой и цветущим миндалём. Посреди зала раскинуло узловатые корни древнее серебристое древо с широкой кроной, а вдоль запущенных мраморных клумб, прямо под заснеженными снаружи сводами стекла, покачивались на тонких стеблях крупные, похожие на закрытые фарфоровые чаши бутоны белых ночных первоцветов.
— Осторожнее у третьей клумбы, леди Эмеральда, — раздался из-за ветвей папоротника негромкий, тёплый голос. — Там треснула плита над ручьём, можно промочить туфли.
Из тени серебристого древа вышел Юван.
В утреннем свете, падавшем сквозь стеклянный купол, он выглядел совсем не так, как вчера на парадном крыльце. На нём был простой кожаный фартук поверх рубашки с закатанными рукавами, в руках он держал небольшой латунный фонарь-резонатор и связку медных ключей, а на щеке темнела полоска угольной пыли. Его русые волосы были слегка растрёпаны, а янтарные глаза смотрели на неё спокойно, открыто и без малейшей тени той оценивающей насмешки, к которой Эма успела привыкнуть при дворе.
— Доброе утро, мейстер Юван, — Эма невольно улыбнулась, чувствуя, как при виде него само собой отпускает зажатые с самого утра плечи. — Простите, я не знала, что вы здесь работаете. Если я мешаю...
— Напротив, вы спасаете меня от крайне скучной обязанности проверять тепловые заслонки в одиночестве, — с мягкой улыбкой ответил Юван, ставя фонарь на каменную скамью у древа и вытирая руки чистой холщовой ветошью. — И прошу вас, зовите меня просто Юван. Титул «мейстера» мне пожаловали в Коллегии скорее авансом, чтобы я не портил отчётность мейстеру Корнелиусу.
Эма подошла ближе, с любопытством оглядывая разросшиеся кусты и старые каменные фонтаны, в которых тихо журчала тёплая ключевая вода.
— Здесь удивительно красиво, — тихо сказала она, проводя кончиками пальцев по шершавому листу дикого плюща. В присутствии Ювана ей впервые не нужно было подбирать книжные фразы или бояться, что сейчас из-за спины раздастся стук тётушкиного веера. — Странно, что такое место выглядит совсем заброшенным. Словно сюда никто не заходит годами.
— Почти никто и не заходит, — Юван подошёл к низкой мраморной балюстраде, отделявшей корни главного древа от дорожки. — Магам здесь неуютно: слишком близко под камнями проходит открытая жила Источника, от неё у Одарённых быстро начинает рябить в глазах. А его светлость не спускался сюда с тех пор, как... с прошлой осени.
Он тактично не назвал имени Селестины Морган, но Эма поняла всё без слов. Её взгляд упал на плотно сжатые белые бутоны у самого края мшистой клумбы.
— Это и есть те самые белые первоцветы? — спросила она, присаживаясь на корточки возле цветов. — Почему они закрыты? Ведь сейчас уже утро.
— В народе их зовут «недотрогами разлома», — Юван присел рядом с ней на край каменной ступени, с лёгким, внимательным интересом наблюдая за выражением её лица. — Они питаются чистым теплом земли, но терпеть не могут эфирного возмущения. Стоит любому магу — даже такому мирному ремесленнику, как я, — протянуть к ним руку, как лепестки сжимаются в каменный узел. Смотрите.
Он протянул свою ладонь с тонкими пальцами ювелира к ближайшему бутону. Едва его пальцы оказались в трёх вершках от стебля, как цветок словно испуганно вздрогнул, а его белые лепестки сомкнулись ещё плотнее, отливая холодным воском.
— Видите? — с шутливым сожалением развёл руками Юван. — Никакого доверия к цеху артефакторов. А теперь попробуйте вы, леди Эма.
— Я? — она смущённо покачала головой. — Но во мне ведь совсем нет дара. Тётушка говорит, что даже комнатные розы в Аурелии цветут пышнее у тех барышень, кто умеет плести малые чары росы...
— Ваша тётушка, при всём моём уважении к её чепцам, судит о цветах по столичным шляпным лавкам, — мягко возразил Юван, и в его голосе прозвучало столько спокойной уверенности, что Эма невольно подняла на него глаза. — Отсутствие эфирной бури в крови — это не пустота, Эма. Это тишина. В мире, где каждый второй пытается перекричать другого своими заклинаниями, чистая тишина — самая большая редкость. Протяните руку. Не бойтесь.
Эма медленно сняла перчатку и осторожно, почти не дыша, поднесла раскрытую ладонь к белому бутону, который только что сжался от руки Ювана.
Секунду ничего не происходило. А затем тонкий стебель плавно качнулся навстречу теплу её кожи, и тугие фарфоровые лепестки начали один за другим медленно, беззвучно разворачиваться прямо у неё на ладони, открывая сердцевину, светящуюся нежным золотисто-лунным светом. Сладкий, чистый аромат первой весенней свежести — точно такой, каким пахли старые яблоневые сады в Изумрудном Логу после дождя, — поднялся от распустившегося цветка.
Следом за первым бутоном на клумбе зашевелился второй, третий — целая россыпь белых звёзд раскрылась вокруг её коленей.
— Невероятно... — прошептала Эма, и её глаза засияли таким детским, незамутнённым восторгом, что Юван, смотревший не на цветы, а на её освещённое мягким светом лицо, невольно улыбнулся.
В этот миг в густой листве серебристого древа над их головами что-то тихо зашуршало.
С нижней ветки, прямо на мшистый камень у края клумбы, бесшумно спрыгнул небольшой зверёк, похожий на узкомордого горного лисёнка, сотканного из полупрозрачного серебристого тумана и мелких искр росы. Его уши были настороженно прижаты, а на левом боку тускло мерцала рваная тёмная проплешина — след недавнего ожога от искажённого эфира.
Увидев Ювана, дух-хранитель оранжереи — тот самый одичавший Туманник, которого старый садовник безуспешно пытался прикормить всю осень, — глухо, предупреждающе фыркнул и оскалил крошечные светящиеся клыки, пятясь в папоротник.
Юван мгновенно замер и плавно отвёл руку за спину, гася даже малейшее колебание собственного фона.
— Тихо, не двигайтесь резко, — шёпотом предупредил он. — Это малый дух источника. Когда на герцога легла Печать, он одичал от боли в корнях и на прошлой неделе прокусил руку до кости помощнику Корнелиуса.
Но Эма не испугалась. В тёмной отметине на прозрачном боку зверька ей почудилось то же самое немое страдание, которое вчера обожгло её сердце при взгляде на шею Дариана. Не поднимаясь с колен, она просто повернула ладонь, на которой всё ещё лежал распустившийся белый первоцвет, и тихо, одними губами позвала:
— Иди сюда, маленький. Здесь не больно.
Туманник замер. Его круглые, похожие на две капли ртути глаза уставились на девушку, от которой не шло ни единого пугающего эфирного звона — только прохладный, глубокий покой чистой воды. Зверёк сделал один осторожный шаг по мху, затем второй, вытянул острую мордочку и доверчиво ткнулся холодным носом прямо в открытую ладонь Эмы, а следом свернулся клубком у края её подола, прикрыв глаза и тихо, умиротворённо заурчав.
Тёмная проплешина на его боку под пальцами Эмы начала светлеть, затягиваясь серебристой дымкой.
Юван смотрел на эту картину, и его привычная мягкая улыбка постепенно сменилась глубокой, задумчивой серьёзностью. Он вспомнил слова старого мейстера Корнелиуса о том, что раз в столетие среди неодарённых рождаются «Истинно Чистые сосуды», способные возвращать искажённую магию к первозданному покою. И в то же время ему вдруг стало пронзительно, до сжатия в груди жаль эту девятнадцатилетнюю девочку, которая сидела перед ним на холодном мху, гладила дикого духа и даже не подозревала, в какой жестокий водоворот чужих амбиций, проклятий и гордыни её втянули самые близкие люди.
— А вы ещё говорили, что не умеете творить чудеса, леди Эма, — тихо сказал Юван, когда Туманник, согревшись, бесшумно скользнул обратно в корни древа. Артефактор поднялся и протянул ей руку, помогая встать. — Если бы мейстер Корнелиус видел это сейчас, он бы выбросил половину своих трактатов в озеро.
Он аккуратно, стараясь не касаться самого бутона пальцами, срезал маленьким складным ножом стебель распустившегося белого первоцвета, обернул ножку влажным листом мха и протянул Эме.
— Возьмите с собой. В вашей комнате он не закроется.
— Спасибо, Юван, — Эма приняла цветок, и на её щеках проступил лёгкий, тёплый румянец. С ним было так легко и спокойно, словно они знали друг друга с самого детства в Изумрудном Логу. — Вы первый человек в этом замке, кто не смотрит на меня как на пустое место или на аптечную склянку. Даже Эсма... — она осеклась и виновато опустила глаза к белым лепесткам. — Эсма очень любит меня, я знаю. Она готова ради меня пойти на плаху. Но иногда мне кажется, что рядом с ней я всегда останусь маленькой глупой сестрой, за которую нужно думать и говорить.
Юван посмотрел на неё долгим, понимающим взглядом. Как хорошо было ему знакомо это чувство — стоять рядом с блестящей, стремительной Эсмой и понимать, что для неё ты лишь часть её грандиозного чертежа.
— Эсма привыкла держать небо на своих плечах, потому что боится, что иначе оно упадёт на тех, кого она любит, — негромко ответил он, и в его голосе прозвучала тихая, выстраданная нежность, которую он тут же спрятал за лёгкой улыбкой. — Но даже самым умным стратегам иногда полезно напоминать, что живые люди — не пешки на доске. Идите, Эма. Сейчас сюда придёт садовник менять воду в желобах, а вам ещё нужно согреться перед дневным чаем.
Когда они вместе вышли из дверей оранжереи в сводчатую галерею Южного перехода, Эма всё ещё улыбалась какой-то тихой шутке Ювана о ворчливом мейстере Корнелиусе, а Юван, наклонившись к её светлой макушке, бережно поправлял зацепившийся за воротник её пелерины сухой листок папоротника.
Именно в эту секунду в дальнем конце галереи, на верхней площадке лестницы, ведущей во внутренний двор, показались двое.
Герцог Дариан Рейн, возвращавшийся с утреннего объезда караулов в сопровождении капитана Гаррета, остановился у каменной балюстрады.
Сверху ему было отлично видно залитую дневным светом арку у оранжереи. Он видел свою невесту — не ту зажатую, испуганную куклу, что вчера лепетала про соколов у его камина, и не ту странно-напряжённую девушку, что повторяла за ужином чужие колкие притчи. Сейчас Эмеральда стояла свободно и легко, прижимая к груди живой белый первоцвет — цветок, который в Вальдхорне не раскрывался в руках человека уже больше десяти лет, — и смеялась тихим, чистым смехом, глядя снизу вверх в тёплые глаза молодого артефактора.
А Юван стоял к ней так близко и наклонялся с такой бережной, домашней нежностью, словно между ними не существовало ни этикета, ни каменных стен этого проклятого замка.
Пальцы Дариана в кожаной перчатке медленно, до хруста сжали каменный поручень балюстрады.
У него не было ни малейшей причины злиться. Ещё вчера вечером он сам заявил, что невеста нужна ему исключительно как целебное снадобье от приступов, а сегодня ночью в библиотеке с откровенным азартом думал о её острой на язык старшей сестре. Но сейчас, глядя на эту открытую, доверчивую улыбку, адресованную чужому мужчине, Дариан вдруг почувствовал под рёбрами глухой, холодный и совершенно необъяснимый укол злости — темнее и острее, чем привычный ожог Печати.
И он не видел, что с противоположной стороны галереи, из узкого проёма перехода для прислуги, за этой же самой сценой у дверей оранжереи молча наблюдает Эсма.
В руках старшей сестры лежали переписанные ночью архивные листки, ради которых она рисковала головой в библиотеке. Но смотрела Эсма не на них и даже не на замершего на лестнице герцога — она смотрела на то, как пальцы Ювана, ещё ночью прикасавшиеся к её обожжённому запястью, сейчас легко и бережно поправляют воротник на плече Эмы, и впервые в жизни в груди у Эсмы шевельнулось что-то колючее, чужое и ледяное, чему она не решилась дать имя.