Нил. Мёртвое сердце
Я был соткан из боли. Боль была во мне и вне меня. Она окружала меня тяжёлым чёрным облаком, едва позволяющим дышать. В тот момент мне казалось, что я действительно вижу то, что ждёт человека после смерти. Я видел блаженную, манящую Пустоту, слышал чьи-то голоса, такие знакомые, такие родные... Я хотел сделать шаг туда, в этот мир вечных грёз, но что-то держало меня, хватая за плечи.
Пенелопа... Да, я должен остаться, чтобы быть с ней. Это она зовёт меня из прямоугольника света, двери в реальный мир... Это не дверь, нет, это лампы на потолке больничной палаты, я жив, просто не пришёл в себя.- подумал я, удивляясь тому, как легко скользят корабли мыслей по океану моего разума, несмотря на ужасную боль, пронизывающую всё моё тело.
Её тёмная сеть скользила из моего правого плеча. Я помнил злоумышленницу, помнил рану, помнил бледное лицо Пенелопы и пистолет, приставленный к её лбу...
Реальность ворвалась в мой разум, как шквальный ветер. Я ощутил своё тело, смог изменить его положение на кровати, погладить пальцами одеяло, которым заботливые медсёстры укрыли меня. Я жил, и жил ради Пенелопы, благодаря ей, ведь именно она призвала мою душу из Пустоты.
Тёмные волосы, как воды холодного моря моей юности, проведённой у скального берега, голубые глаза, как небеса, в которых я искал успокоение, мягкая, как атлас, кожа, напоминающая мне одежды, в которые одевали меня ещё младенцем, розы пламенных губ, дарящих мне вкусы изысканнее самых редких тропических фруктов, тело, что не покидает мои мечты, такое изящное, такое совершенное...
Хлопнула дверь палаты, заставив меня повернуть голову и сфокусировать взгляд на вошедшем. Передо мной стояла Мэгги, дрожащая как осиновый лист, одетая в простое чёрное платье, едва держащееся на её худых, бледных плечах. Волосы её были растрёпаны, глаза краснели от слёз, всё ещё бесшумно текущих по её щекам, бледные губы едва заметно дрожали.
Пенелопа...- прохрипел я, схватившись здоровой рукой за перевязанное плечо, надеясь, что моя фраза прозвучала именно как вопрос.
Мэгги вздрогнула, будто бы имя, произнесённое мной, ударило её, как хлыст. Страх приглушил боль, и я сел, опершись спиной о спинку кровати. Я ловил каждую эмоцию, скользившую по лицу девушки, отмечал незначительные движения её тела. Она не хотела говорить мне правду, так как правда была ужасна.
Скажи мне правду, Мэгги.- произнёс я, обретя контроль над голосом.
Твоя рана не опасна, повреждены только мягкие ткани, при должном уходе через месяц от неё не останется и следа...- пролепетала Мэгги, упорно рассматривая пол у своих ног.
Правда, Мэгги!- рыкнул я так громко, что девушка съёжилась от страха и попятилась к двери.
Она мертва.
Я резко выдохнул, вновь вдохнул, почувствовал резкий запах перекиси, стоявший в воздухе... Мой разум действовал максимально медленно, он пытался спасти мою психику и мои нервы. Когда же я осознал смысл фразы, из моей груди вырвался короткий, лающий смех. Я прижимал ладонь к перевязанной ране и смеялся, скаля зубы.
Мэгги, решив, что я потерял рассудок, хотела было побыстрее сбежать как можно дальше, но я остановил её.
Стой. Мне нужно увидеть её.- проговорил я, чудом сдерживая эмоции.
Впервые в жизни я поистине осознал, что значит быть выпускником Школы. Мой разум смог рефлекторно огородить себя от боли. Моё тело трясло, как в лихорадке, подсознание рисовало одну единственную картину: Пенелопу и пистолет, приставленный к её лбу. Но разум был спокоен, он рассуждал, он жил, он был бездушной машиной, просто принявшей факт смерти Пенелопы, как многие другие факты. Будто она была потерянным в квартире брелком, а не той, ради кого я готов отдать жизнь.
Меня накрыла волна ярости, злости на это равнодушие. Я разжал зубы, и из моей груди вырвался крик, короткий, отчаянный, всё моё существо свернулось в тугой узел, резкая боль прошлась по всем нервам, вскипев огненным котлом в сердце.
Я прислушался к нему, к мелодии моей жизни. Тук-тук, тук-тук, тук-тук... - Проклятый стук, почему я не мог умереть? Почему вынужден продолжать существование в виде пустой оболочки, лишённой сердцевины. Как древо, выжженное изнутри?- подумал я, в отчаянии сжимая здоровой рукой одеяло.
О, нет, не существует слов, чтобы описать это состояние, ни один, даже самый одарённый писатель не может найти определение этому чувству. Боль за гранью боли, жизнь без жизни, иллюзия реальности, погрязшая в грёзе, пытающейся воскресить и моментально сжечь в твоей памяти все воспоминания о человеке, которого ты потерял.
Секунда – и ты уже не помнишь его слов; минута – и черты его лица ускользают от тебя; он становится призраком, тенью счастья, вырезанной из покрывала боли.
Пенелопа уплывала от меня на ладье, скользящей сквозь мои воспоминания; течение несло её в тёмные глубины разума, где ни один солнечный луч не сможет вновь вернуть её ко мне. Я помнил силуэт, помнил запах, но они ускользали-ускользали...
Я взвыл, глотая слёзы, сдерживая тело, бьющееся в агонии. Матрас рядом со мной слегка прогнулся, знакомые тёплые пальчики сжали мою кисть. Я видел Пенелопу сквозь закрытые веки, я чувствовал её присутствие; она говорила мне не умирать, говорила мне не верить...
Я распахнул глаза и вскочил со взглядом безумца, с каплями пота, текущими по лбу и перемешивающимися со слезами. Поднялся на ноги, оттолкнул медсестру, попытавшуюся было остановить меня, и угрожающе-медленно приблизился к Мэгги.
Труп.- холодно потребовал я.
Девушка пошатнулась, готовясь упасть в обморок, но я подхватил её подмышки и развернул в сторону дверного проёма.
Быстро.- прохрипел я ей на ухо, и Мэгги на негнущихся ногах засеменила по коридору.
Медперсонал не пытался остановить нас, было видно, что всем уже известна моя история. Кто-то смотрел на меня со страхом, кто-то с сочувствием. «На что мне их сочувствие? Как будто они могут хотя бы представить мою боль».
Коридоры, бесконечные, белые, как пустые листы бумаги, лица, сокрытые от меня туманом боли и ненависти... Я думал о том, сколько раз выпадала мне возможность убить злоумышленницу, забрать Пенелопу туда, где её никто не сможет найти, спрятать и уберечь... Но я не сделал этого, я позволил ей умереть, и это была моя, полностью моя вина. Мне мстили через неё руками моих же близких.
«Они хотели сломать меня. Они сломали! Но вот убить им меня не удастся, я сделаю это сам, своими же руками, в своё время не спасшими мою девочку».
В моём сердце ещё теплилась надежда, что всё это ложь, что сейчас мне покажут поддельный труп и обман вскроется. Мы с Мэгги спустились в подвал; отворилась тяжёлая железная дверь с коротким словом, бившим в грудь сильнее любого удара, – «морг».
Мрачные ряды холодильных камер приняли меня в свои лабиринты, дышащие смертью. Мэгги что-то сказала смотрителю, тот кивнул и открыл одну из холодильных камер. Тело выплыло из облака тумана. Я увидел тёмные волосы, безвольную бледную руку, выглядывающую из-под белого покрывала... Всё, на что был способен мой разум, – это внимать, поглощать и запоминать детали мгновения, одного из тысячи в круговороте моей жизни.
«Скоро всё закончится, скоро я уйду к ней, разорву оковы, которыми Школа сковала меня. Я обрету свободу...»
Я протянул руку к верхнему краю покрывала, не отдавая себе отчёта в своих действиях. Я хотел увидеть её лицо, пронизанное спокойствием вечного сна...
Мистер Алвар, вам не стоит...- предостерёг меня голос смотрителя, такой тихий, будто между мной и им стояла стена, стена боли.
Я приподнял покрывало и тут же вновь опустил его, не в силах смотреть на сонную негу, которой было объято лицо Пенелопы.
Я осторожно взял в свою ладонь ледяные пальчики девушки: бледная кожа так контрастировала с моей, розоватой, предательски живой... Я поймал на ладонь свою одинокую, запоздавшую слезу, окропил ей кожу Пенелопы, отдавая ей частичку своей души и вечной памяти.
Обернувшись, я заметил скальпель, манящий меня своим блеском с белого столика у дальней стены.
Не здесь, друг, отправься за ней там, где ещё жива Память. Из её квартиры, любимого места в саду...- отрешённо произнёс смотритель, проследив направление моего взгляда.
Как вы можете такое говорить!- злобным полушёпотом осадила его Мэгги.
Моя жена лежит здесь, справа от меня. Её принесли сегодня, я очищал её тело собственными руками. Ты не имеешь права винить меня, девушка. Мистер Алвар, кем она была вам?
Возлюбленной, которой я так и не сказал правду о своих чувствах.- ответил я бесцветным голосом, скользя равнодушным взглядом по лицу смотрителя.
Возьми скальпель, друг, я обойдусь без него...
Не стоит, жизнь мою выпьет море.
Я мчался по трассе, с механической точностью управляя машиной. Я казался сам себе марионеткой, игрушкой, безвольной куклой на ниточках, которые медленно перерезают ножницы Судьбы.
Я всё время слышал биение своего сердца, чувствовал, как оно разгоняет по моим жилам кровь. Я контролировал каждый свой вдох. Меня пугала моя власть над своей жизнью, осознание, что я в любую секунду могу прервать процесс, получивший начало ещё в чреве моей матери.
Весь мой разум заняло осознание того, сколько раз за свою жизнь я мог умереть. Каждое утро я мог не проснуться, остаться в плену вечного сна; каждый раз, мчась по трассе, я мог не успеть ударить по тормозам; каждая моя игра на ветвистом дубе, растущем у дома моего детства, могла закончиться для меня коротким падением в пустоту.
Я никогда не ощущал настолько явственно тонкость грани между жизнью и смертью. Это осознание пугало и пьянило мой усталый разум, границы моего мышления раздвинулись, где-то в глубине моего «Я» родился крохотный огонёк запретного знания. Страх смерти, всегда казавшийся мне глупым, теперь стал и вовсе неприемлемым. Как можно бояться столь великого божественного дара?
В своём рассуждении я достиг темы вероятности. Где среди тысяч ветвлений моей жизни я ступил на тропу, приведшую меня к Пенелопе? Где выбрал я путь, на котором лежало под лёгкой белой тканью её тело? В скольких мирах мог умереть я, сохранив жизнь ей? В скольких были мы вместе? А ведь были пути, где я и вовсе не знал её, где я умирал холостяком или же ласкаемым другой женщиной. Эта мысль зажглась в моей груди гневом, желанием сжечь все побочные ветвления своей судьбы, где не было её.
Тёплая ладонь ласково погладила меня по волосам, успокаивая; это вернулась ко мне тень – плод моего отчаянья, пылающего в любви.
Каждый раз, когда я смотрю на звёзды, я вижу миры, где счастье есть то, что мы называем страданием, где боготворят то, что мы проклинаем. Это напоминает мне о том, что наши идеалы ничтожны, что наше понимание красоты и безупречности – не более чем производное нашей цивилизации, а наша цивилизация – не более чем пылинка под ногами других жителей Вселенной, которые, в свою очередь, представляют из себя лишь крупинки для более великих. Вся наша боль – мгновение; она пройдёт, пройдёт и наша жизнь, а для кого-то это будет лишь секунда, незаметная среди тысяч. Мы должны жить собой и для себя, не судя других по своим законам, не позволяя другим судить себя. Ты родился там, где должен, значит, существование твоё свято, что бы ни думали враги твои.
Голос моей памяти, воплощение моей боли, иллюзия объятий, помогающих мне продолжать путь. Весь я наполнился тёплым пониманием того, что она умерла, ни на секунду не усомнившись в своих суждениях, уверенная, что все выборы, сделанные ею, были верны. Я знал, что никогда не стану таким сильным духовно, как она, никогда не избавлюсь от своих слабостей, но ведь без них я не был собой, значит и они были моим даром.
Из утреннего тумана выплыл чёрный скелет здания Школы. Горгульи, с телами, наполовину скрытыми в белом покрывале, сотканном из мельчайших капелек воды, зловеще скалили клыки, с которых монотонно капала вода. Я вдруг преисполнился жалостью к их сгорбленным спинам, несущим на себе тяжесть многих столетий. Они помнили множество людей, событий, трагедий... Они помнили нас с Пенелопой, ставших лишь секундой их бесконечно долгой, мучительной жизни на каменных пьедесталах.
На мгновение занавес прошлого приоткрылся, и кожу моего лица обожгло ветром воспоминаний. Это здание помнило свою юность, время, когда усталые рабочие воздвигали из мрамора ныне состарившихся львов-защитников, когда в этом вечно пасмурном небе сияло солнце, лаская тёмный камень своими лучами, когда не было ещё Сада, лишь слабые ростки плодовых деревьев стремились к солнцу, когда не знали жители Мидлтона ни Школы, ни богатеев в чёрных плащах со мрачным древом на серебряных эмблемах.
Это строение напоминало вековое дерево, выглоданное изнутри безжалостными паразитами, но не потерявшее своей мудрости. В моих глазах сверкнуло ледяное пламя; моё безжизненное сердце, вырезанное из камня здания, давно покрывшегося мхом, но не переставшего жить тихой, едва заметной жизнью, отвоёвывая у сырости каждый вдох, жаждало мести.
Я вышел из машины, ноги сами вели меня вверх по лестницам в комнату Пенелопы. Пустота брошенного в рассвете своей жизни кабинета больно отдалась в моей душе. Открытый шкаф с жалобно скрипящей под натиском сквозняка дверцей одиноко стоял у стены, наскоро очищенный от вещей своей хозяйки, покинувшей его ради друга.
Брошенная кровать со смятым покрывалом едва держалась на своих усталых деревянных ножках; в такт тихому скрипу половиц она будто бы умоляла меня спасти её от бремени жизни.
Внезапно моё внимание привлёк алый кусок ткани, выглядывавший из-под простыни. Протянув руку, я легко потянул за кружевной уголочек и достал на свет атласную ночнушку. Ткань мягко потекла по моим пальцам, поддаваясь бережным прикосновениям. Я склонил голову, уткнувшись носом в нежный атлас, мои лёгкие наполнил горьковатый от моих слёз запах цветов.
Сирень неторопливо сменяла лилию в букете неуловимо прекрасных запахов. Я увидел сквозь закрытые веки полуразмытую, бледную, как тень, фигуру. Ткань под моими пальцами вдруг наполнилась теплом чужого тела, сквозь неё я ощутил мягкую упругость кожи...
Резко выдохнув, я выпрямился, крепко сжав челюсти; ткань в моих руках была мокра от моих слёз. Сколько времени я просидел так? Это была всего лишь ткань, и был в ней лишь отголосок былой жизни, увядшей, как бутон лотоса на озере жизни.
Я поднялся на ноги и взял в руки канистру с розжигом, в моих глазах тлела ярость. Внезапно призрачная рука коснулась моей кожи в районе локтя.
Не делай этого.- раздался тихий голос над моим ухом.
Не могу, Муза. Я обещал тебе, что свергну законы этой Школы, и я сделаю это, сожгу их дотла.- прохрипел я, поливая прозрачной жидкостью кровать, пол, шкаф, а затем ночнушку.
Чиркнула спичка, и ткань в моих руках запылала. Я не чувствовал боли, только смотрел, как горит в моих руках ничтожная крупица памяти, постепенно обращаясь в пепел. Я бросил ночнушку на кровать и вышел, в спину мне пахнуло теплом пламени.
Я шёл по коридорам, поливая и поджигая, поливая и поджигая... Мимо меня проносились люди, кто-то кричал, кто-то призывал к порядку, а я двигался мимо них, спокойный и яростный, как само пламя. Я был тёмной тенью среди алых всполохов, никто не замечал моего приближения, пока я не проходил мимо, поджигая свои следы.
Вся башня пылала, пылало и левое крыло, постепенно наполнялось рёвом пожарища правое. Я знал, что со всех концов Школы шли мои подчинённые, с непоколебимой верностью неся Ад по моему приказу.
Но я не был Дьяволом, жизни невинных не были для меня разменной монетой. Группы спасателей молча выводили из горящего здания детей, проверяли каждый уголок Школы. Их защитные костюмы мелькали тут и там, призывая обезумевших от страха людей к порядку.
Я вышел через окно своей комнаты, предварительно предав пламени последнюю, спустился по лестнице и неторопливыми шагами двинулся по траве Сада. Деревья обсуждали мой поступок тихим, взволнованным шёпотом, в их голосах звучал страх стать следующими жертвами и сгинуть в огненной пасти пожарища.
На мгновение я обернулся и окинул взглядом Школу, превратившуюся в иллюстрацию обители Дьявола по центру лавового озера. Пламя вырывалось из выбитых окон, облизывало каменные стены, поднимая в воздух клубы тяжёлого серого дыма. Мигали огни пожарных машин, мчавшихся по дороге в сердце пожара.
Горят во лжи, горят за ложь,
Не скроют их ни сталь, ни нож,
Провалы тёмных, синих глаз,
В которых пламя блеск угас,
Глядят на пламя в небеса,
Но видят синие глаза...- произнёс я, резко отворачиваясь и протягивая руку невидимой спутнице.
Помнишь эту траву? Она хранит твои следы. Помнишь эти деревья? Они вторят твоему голосу. Помнишь этот ручей? В нём сияет твоё отражение. Помнишь пламя рассвета? Оно горит подобно твоему сердцу.- шептал я, скользя меж стволов деревьев, не отрывая взгляда от алого солнца, поднимающегося над горизонтом.
Оно обагрено моей кровью.- подумал я, ловя кончиками пальцев каждую секунду своей жизни.
Птицы просыпались в кронах, крики людей вторили им, горело солнце, пламя тянулось к нему. И было во всём столь хрупкое, гармоничное соответствие, что мои губы невольно растянулись в усталой улыбке.
Вокруг меня кипела жизнь, она же наполняла мою плоть, но не могла пробраться внутрь, туда, где билось о ледяную клеть льда истерзанное сердце. Я был пропитан смертью, от моей страшной раны веяло ею, она текла по моей руке вместе с кровью, не сдерживаемой повязкой, – тонкая алая змейка на бледном полотне неизвестного художника.
Тихий стук сердца сопровождал каждый мой шаг. Я шёл на смерть, и тело, понимая это, проживало последние минуты своей жизни с обострённым восприятием. Я слышал падение каждой песчинки с крутого каменного гребня, замечал каждую букашку, выбирающуюся из своего укрытия в скрученном листе, обонял каждый запах утра, пробуждения, жизни...
Умереть во мгновение рождения, не счастливейшая ли это доля?- поинтересовался я у ветра, треплющего волосы на моей макушке.
Птицы, я умру, чтобы вы пели моим голосом; ветра, я умру, чтобы вы распространили весть обо мне; пламя, я умру, чтобы ты подняло мою душу на небеса; море, я умру, чтобы стать твоей волной; деревья, я умру, чтобы питать ваши корни; цветы, я умру, чтобы мои потомки услышали ваш аромат; Пенелопа, я умру, чтобы быть с тобой, чтобы любовь наша растворилась в крови рассвета, чтобы случайный прохожий увидел на фоне багрянца неба две тёмные фигуры, соединившиеся в поцелуе.- проговорил я, выходя на отточенную волнами прибрежную скалу.
Раскрыв руки, будто пытаясь обнять всё небо, всю Вселенную, я неторопливо, прогулочным шагом, двинулся к краю скалы, позволяя бурным волнам ласкать свои ноги. Я остановился на краю пропасти, впитывая в себя тепло солнечных лучей и тихий покой засыпающего океана.