Ария проснулась от холода. Одеяло валялось на полу, камин давно остыл, и даже тени в углах дёргались от сквозняка, будто хотели согреться сами.
Она лежала, глядя в потолок, и слушала.
Скрип. Где-то в стенах. Тихий и тягучий. Камень тёрся о камень, ворчит, как старики во сне. Академия дышала. Всегда. Даже когда спала.
Ария села и потянулась до хруста в плече. Посмотрела на руки: под ногтями – тёмная пыль. Она вчера её не отмыла. Или не захотела. Пыль стен, которые помнят.
– Ну и ладно, – пробормотала она.
Нашла щётку, продрала волосы – кое-как, без зеркала, сворачивая их в пучок. Потом взгляд упал на гримуар. Тот лежал на столе, закрытый, с восковой печатью. Она его не открывала вчера. И сегодня, наверное, тоже не откроет. Потому что не знала, что туда писать. А писать пустое – не хотелось.
Мантия. Сумка. Три флакона зелий – все на месте. Ария вышла.
В коридоре пахло пылью и старым камнем. И ещё чем-то. Едва уловимым. Сырость. Могильная, глубокая сырость, будто где-то открыли дверь в склеп и забыли закрыть.
Ария уже давно не обращала на это внимания. Привычно. Да и некогда. Её ждал урок.
Аудитория ментальной магии была не классом, а гостиной. Кресла – мягкие, ковёр – тёплый, окно – с редкими лучами солнца. На стенах не схемы, а гобелены: спящие фигуры, туманные пейзажи, чьи-то сны, вытканные серебряной нитью. Пахло чабрецом. Северин Кросс сидел у окна. Он никогда не приходил позже. Просто наблюдал – холодно и без раздражения, как они молча занимали свои места.
Уже привычная пятёрка. Ария, Лиэль, Дориан – высокий, с глазами, как у рыбы, которую вытащили на лёд. Ирма с серебряными волосами. И Себастиан, тихий и незаметный, но рядом с ним становилось жутко. Выпускники. Будущие магистры. Все с разных факультетов. Сегодня их объединяло одно: они учились защищать разум.
– Садитесь, – сказал Северин.
Ария села прямо. Привычка.
– Сегодня не урок, – сказал он. – Практика. Две части. Границы. И воля.
Он сделал паузу и обвёл их взглядом.
– Ментальная магия – это не про чтение мыслей. Надеюсь, это вы помните. Это про то, как защищать свои. И как не лезть в чужие. Сегодня вы попробуете почувствовать чужой разум. Не прочитать. Понять, где его границы.
Он кивнул Ирме.
– Адептка Кантэ. Разум адептки Амиир. Не вторгайтесь. Коснитесь.
Ирма закрыла глаза. Ария почувствовала, как что-то скользнуло по её мыслям – холодное, но не липкое. Как прикосновение к стеклу.
– Хорошо. А теперь вы, Амиир. Разум адептки Кантэ. И не прячьтесь. Я хочу видеть, как вы это делаете.
Ария закрыла глаза. И вдруг поняла: она не хочет. Не хочет чувствовать разум Ирмы. Хочет сама спрятаться в тенях. Но он сказал: «Не прячьтесь». И она не стала. Коснулась. И почувствовала страх. Ирма боялась. Не Арию. Себя. Своей силы, в которой сомневалась. Своего будущего. Того, что будет, когда она выйдет за эти стены.
Ария открыла глаза.
– Она боится, – сказала тихо.
Северин посмотрел на неё и кивнул.
– Да. Боится. И вы это почувствовали. Не прочитали. Не украли. Почувствовали. Вот разница между ментальной магией и ментальным насилием.
Он встал и повернулся к доске. Мел скрипнул: «Границы. Уважение. Тишина».
– Запомните. Разум – это святое. Тот, кто лезет в него без разрешения, – не маг. Вор.
Кросс замолчал, а адепты слаженно кивнули.
– А теперь – воля. Границы хорошо. Но их можно сломать. Если у вас нет воли, чтобы их удержать. Воля – это то, что позволяет не прятаться. И не вторгаться. Воля – это выбор. Усилие воли ваш способ дать отпор.
Он посмотрел на Арию.
– Адептка Амиир. Вы умеете прятаться. Я видел. А сумеете не делать этого? Стоять на своём – когда вас пытаются сломать?
Ария замерла.
– Я… – запнулась. – Не знаю.
– Тогда проверим, – сказал Северин. – Адепт Керн. Вторгнитесь в разум Амиир. Не грубо. Настойчиво. А вы, адептка Амиир, не прячьтесь. Держите границу. Не блок. Не тень. Волю.
Дориан закрыл глаза. Ария почувствовала толчок в мыслях – настойчивый, но не грубый. Как будто кто-то стучал в дверь. Она не стала прятаться. Просто стояла. Держала дверь. Не открывала. Но и не убегала. Дориан нахмурился. Толкнул сильнее. Ария держала. Ещё сильнее. Держала. Потом он открыл глаза. И посмотрел на неё с уважением.
– Она сильная, – сказал. – Я не смог.
Северин кивнул.
– Вот это – воля. Не блок. Не тень. Выбор. Вы выбрали не прятаться. И это сделало вас сильнее любого блока.
Ария выдохнула. Просто. И сложно. Одновременно.
Ашер шёл по третьему этажу. Не любил этот этаж. Слишком много портретов. Слишком мало теней. И в довершение – Люциус, идущий навстречу. Белая мантия, серые глаза, холодная улыбка.
– Вейл. Как раз вовремя.
– Я всегда вовремя, – ответил Ашер. – Это вы всегда не к месту.
Люциус не обиделся. Остановился. Ашер тоже.
– Ваши курсы, – сказал Люциус. – Неэффективны. Я просмотрел программы. Ваши выпускники не готовы. Теория есть. Практики – ноль. Вы вообще выпускали их на реальные разрывы? Они боятся крови. Боятся теней. Боятся себя.
– Они не боятся, – сказал Ашер. – Они учатся. И да, они участвовали. Это вы выпускаете овец из загона. Мои адепты приезжают по вызову.
– Ваши... адепты учатся не тому. Вы учите защищаться. Не учите нападать. А в реальном мире нужно и то, и другое.
– В реальном мире нужно выживать, – сказал Ашер. – Мои выживают. Ваши – нет.
Люциус ехидно улыбнулся.
– Вы всегда были идеалистом, Вейл. Это вас и погубит.
– А вы всегда были догматиком, Люциус. Это вас уже погубило. Вы просто не заметили.
Они помолчали, всматриваясь друг в друга. Потом Люциус тихо сказал:
– Вы знаете, что я не донёс Совету о вашей Амиир.
Ашер не дрогнул. Но левая рука – в перчатке – сжалась в кулак.
– Знаю.
– И знаете, что мог. В любой момент. За эти восемь лет – сотню раз.
– Знаю.
– Тогда почему не спросите, почему я этого не сделал?
Ашер усмехнулся.
– Потому что вы не из тех, кто делает что-то без выгоды. Я хочу знать вашу. Но вам на мои интересы плевать.
Люциус улыбнулся. Почти довольной улыбкой.
– А если я скажу, что выгода – вы?
– Отвечу, что вы лжёте. Или глупее, чем я думал.
– А если выгода – она?
Ашер молчал. Тени в коридоре сгустились. Портреты замерли.
– Тогда я скажу, что вы играете с огнём, – сказал он наконец. – И сгорите.
Люциус посмотрел на него. И вдруг рассмеялся. Тихо. Сухо. Без веселья. Заставляя Ашера стиснуть зубы, и усмирить взметнувшиеся с пола фиолетовые тени.
– Вы всё ещё думаете, что я злодей, Вейл? Что я хочу её сломать? Использовать? Уничтожить?
– А разве нет?
– Я хочу понять, – сказал Люциус. – Почему она. Почему девчонка из рода целителей, по-вашему мнению, может то, чего не могу я. Почему она слышит то, чего не слышу я. И почему вы, – Люциус сделал шаг ближе, – прячете её от меня. Как будто я – угроза. А не… возможность.
Ашер не отступил.
– Вы – не возможность. Вы – Совет. А Совет не умеет понимать. Он умеет карать и запрещать.
Люциус явно хотел сказать что-то ещё, но их перебили хлопки крыльев...
Ария вернулась в подземелья. Сегодня они казались другими. Глубже. Древнее. Будто она шла не по коридорам Академии, а по венам огромного существа, которое спало слишком долго. Она спускалась. Ниже. Туда, где не было ни призраков, ни теней-шёпотов. Где воздух густел, как вода. Где стены помнили. С каждым шагом холод поднимался по ногам всё выше. Не ветер. Что-то другое. Будто пол тянул тепло из костей. От щиколоток до коленей.
Она прошла зал, где они обновляли барьер год назад и где она сама, буквально вчера, поднимала ректора. Остановилась перед провалом в стене. Не дверь. Трещина. Ария знала её. Видела раньше. Но никогда не заходила. Что-то отталкивало. Пугало. Говорило: «Не сейчас».
Сейчас – приглашало.
И она шагнула внутрь. За провалом оказалась круглая комната. Стены из привычного базальта, покрытые рунами, которых она не узнавала. В центре – алтарь. Не каменный. Что-то другое. Тёмное. Живое. Пульсирующее, как сердце. Ария остановилась. Сердце колотилось как сумасшедшее. Ладони вспотели. Она вытерла их о мантию. Не помогло. Но она не боялась. Ждала.
И тогда услышала.
– Ты пришла...
Хриплый, низкий голос будто говорил сквозь толщу камня. Или времени. У Арии дёрнулось плечо. Само. Она выдохнула и заставила себя успокоиться. Она некромант. Мёртвые её вотчина.
– Ты пришла. Я ждал. Долго. Ты пахнешь ими. Кровью, которая не хочет умирать. Как и я.
Ария сглотнула. В горле стало так сухо, что язык прилип к нёбу. Она сглотнула ещё раз. Не помогло.
– Кто ты?
Голос собирался с силами.
– Я тот, кого вы заперли. Я тот, кто должен был провожать. Я тот, кто не может уйти.
Ария сделала шаг вперёд. Колени дрожали. Мелко. Противно. Она стиснула зубы, унимая дрожь.
– Ты… Кто ты?
Голос усмехнулся. Зло и презрительно.
– Страж. Так меня называли. До того, как кровь твоей крови вонзил мне нож в спину.
Ария замерла. По спине пополз холод – от шеи вниз, под лопатки. Будто кто-то провёл ледяным пальцем.
– Мой… предок?..
– Саллар, – сказал голос. – Великий целитель. Тот, чьё имя ты носишь. Тот, кто предал меня. Тот, кто убил меня. И ты – его кровь. Его продолжение. Ты пришла закончить то, что он начал?
Что-то внутри неё сжалось. Саллар. Её род. Её имя. Но вместе с осознанием пришла не злость. Пришёл страх. Глухой, надменный и липкий. Пальцы онемели – будто их перетянули жгутом.
– Я не знаю, о чём ты, – сказала она тихо. Голос дрогнул. Она услышала это сама. – Не знаю никакого Саллара. Я знаю только, что я – Ария Амиир. И я пришла, потому что услышала голос. А не потому, что хочу что-то «заканчивать».
Голос молчал. Долго. Потом прошелестел:
– Ты не знаешь? – В тоне – не удивление. Насмешка. – Тебе не сказали... Конечно... Тебе не сказали.
– Что не сказали? – Ария шагнула вперёд. Осторожно ступая на ватных ногах. Она чувствовала каждый шаг – будто по льду.
– Что твой род – не целители. Твой род – предатели. Твой предок убил меня, чтобы запечатать дверь. И теперь я заперт.
Ария покачала головой. Медленно. Во рту растекался вкус железа, словно она прикусила щёку и не заметила.
– Я не верю тебе.
– Не веришь? Тогда почему ты здесь? Почему слышишь меня? Почему не такая, как другие?
– Я не знаю, – сказала Ария. Дыхание сбилось. Она вдохнула глубже. – Но я знаю, что ты – не то, чем кажешься. Я чувствую... Ты – злишься. Обижен. Хочешь убедить меня в чём-то. Но я не верю.
– А твой ректор? Он знает?
Ария замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
– Что?
– Вейл... Он знает. Чувствует. Не может не чувствовать. Но молчит. Потому что ему удобно. Потому что так проще. Потому что он – такой же, как все. Использует тебя. Всех вас.
Что-то внутри неё треснуло. Образ Ашера – защитника, наставника, единственного, кому она доверяла – пошатнулся. У Арии защипало в глазах. Она сморгнула. Не от слёз. От злости на себя. На Ашера. На всё происходящее.
– Он не такой, – сказала она. Но голос был тихим. Слишком тихим. Она слышала, как он дрожит. И на мгновение возненавидела себя за это.
– Тогда почему он не сказал тебе? Почему ты узнаёшь это от меня, а не от него?
Ария молчала. Она не знала ответа. В висках стучало. Ритмично. Как молот. Голос тоже молчал. Ария стояла в центре комнаты, и сгустившиеся тени вокруг пульсировали, как её сердце. Она не хотела отступать, не узнав правду. Но и не хотела верить тоже. Ногти впились в ладони.
– Ты упрямая, – сказал он наконец. – Как и он. Как и все па Саллар.
– Я Амиир, – сказала Ария. Голос окреп. – Я – Ария, и я давно уже сама по себе. И я не собираюсь расплачиваться за то, что сделал кто-то до меня.
– Тогда уходи. Если не веришь. Если не хочешь. Уходи.
Ария посмотрела на алтарь. На руны. На тени, пульсирующие в центре. Она чувствовала, как холод поднимается выше – уже к груди. К горлу. Занимая всё тело. Как вода в затопляемом колодце.
– Я не уйду. Потому что если ты говоришь правду – хотя бы часть – я должна знать. А если лжёшь – должна знать, зачем.
Страж устало усмехнулся. Задумался, принимая решение.
– Тогда приходи снова. Когда будешь готова слушать. А не обвинять.
– Я не уверена, что приду. Но я хочу знать, что ты такое…
Она развернулась и вышла. Не оглядываясь. Колени всё ещё дрожали. Она шла и чувствовала, как холод медленно отступает. От груди. От коленей. От щиколоток. Но не до конца. Что-то осталось. Там, глубоко. Будто заноза.
Ария вышла, и стены подземелий снова сомкнулись вокруг. Она не помнила, как дошла до лаборатории. Просто стояла, прислонившись спиной к стене, и смотрела на свой котёл. Пальцы всё ещё немного немели. Она сжала и разжала кулаки. Раз, другой. Она думала о том, что сказал голос. О Салларе. О каком-то предательстве. О двери, которую заперли. И о том, что она не боится, но очень хочет знать. И чем больше она думала, тем сильнее ворочалась внутри её сила некроманта, древняя и тёмная. Она словно узнавала слова. Как будто они были правдой. Как будто она всегда это знала.
И это бесило больше всего. У неё дёрнулся уголок рта. И ей пришлось закусить губу. До боли. До металлического привкуса.
А ещё – слова об Ашере. «Он знает. Он чувствует. Но он молчит. Потому что ему удобно». Ария не хотела верить. Но зерно сомнения уже упало. И оно росло. Быстро. Как сорняк. Она думала о том, что теперь придётся выбирать. Между тем, что говорят Совет и Ашер. И тем, что говорит древний голос и что думает она сама.
Ария вытерла ладони о мантию. Всё ещё влажные и ледяные.
– Ладно, – сказала она в пустоту. – Я узнаю. Но не так, как ты хочешь. И не так, как хочет Ашер. Я узнаю сама.
Она развернулась и вышла в коридор. Дыхание всё ещё не выровнялось. Ничего. Выровняется. Она справится. Когда доберётся до комнаты.
Пограничная пустошь. Двадцать миль к северу от Академии. Чёрные вороны с печатью Совета на лапе несли не письмо. Не приказ. Печать – и одна строка, будто выдавленная, а не написанная: «Разрыв. Северная пустошь. Немедленно».
Ашер оказался там первым.
Стоял у края воронки. Ветер трепал плащ, пытался сорвать с плеч, и его злоба разливалась сыростью с запахом горелой земли. Воронка была огромной. Не трещина. Не разрыв. Воронка. Будто кто-то взял небо и выкрутил его, как мокрую тряпку. Из центра сочилась тьма – не алая, как обычно, густая и тёмная, с фиолетовыми прожилками. Не текла. Пульсировала. И от каждого пульса земля вздрагивала, как от удара. Глухо. Изнутри. Под ногами.
У Ашера заложило уши. Не сразу – постепенно, будто вату напихивали изнутри. Он сглотнул. Горло першило.
Люциус появился через несколько минут. Белый плащ – в грязи. Шёл пешком: магия перемещения здесь не работала. Не работала вообще. Будто пространство вокруг воронки вывернули наизнанку.
– Что это? – спросил Валор. Голос звучал ровно, но у него дёргалась жилка под глазом, выдавая его напряжение.
– Не знаю, – Ашер обернулся. – Но это не обычный разрыв.
Он шагнул ближе. Тьма отталкивала. Выставил правую руку, создавая барьер. Тьма отступила. Но совсем немного. Ждала. Рука в перчатке дрожала. Холод. Ледяной холод, который шёл от воронки бил по костям. Левая рука заныла глухо и тупо, как старый перелом перед дождём.
– Края не сходятся, – сказал Ашер. – Не стягиваются. Я пробовал.
Люциус обошёл воронку с другой стороны. Белый клинок вспыхнул холодным светом. Он вонзил его в трещину – клинок заискрился и погас. Просто погас. Как свеча на ветру. Даже дыма не осталось. Люциус отступил на шаг. В глазах что-то дрогнуло. Он коротко выдохнул – сквозь зубы, с присвистом. И сжал челюсти так, что на скулах вздулись желваки.
– Не режется, – сказал он тихо. – Разрыв… не режется. Я не могу отсечь края.
Ашер посмотрел на него. И впервые за много лет они посмотрели друг на друга не как враги. Как два человека, которые поняли одну и ту же страшную вещь. У Ашера стянуло затылок.
– Это не рана, – сказал Ашер. – Это дверь. И открывается она изнутри.
– Мы… можем её закрыть?
– Нет. Не можем.
Вокруг воронки растрачивали силу призванные маги. А Вейл и Валор просто стояли на краю. Тьма пульсировала между ними. Ветер стих. Птицы не пели – их вообще не было слышно. Даже трава под ногами, казалось, перестала расти. Замерла. Слушала. Ашер чувствовал, как по спине ползёт холод – не от ветра. От воронки. Он поёжился. Незаметно передёрнув плечами.
Ашер смотрел в чёрное горло воронки и чувствовал, как тени тянутся к ней. Не от страха. От желания. Они хотели помочь. Хотели, чтобы она открылась шире. И он не знал, что страшнее: то, что разрыв не закрывается, или то, что он сам начинает думать – а нужно ли его закрывать.
Это не было аномалией. Это что-то древнее. Что-то, что рвалось сюда слишком давно. И теперь оно нашло выход. Не через трещину в стене. Через трещину в мире. И это значит, что Ария почувствует. Уже чувствует. Он знал. Видел, как она смотрела на стены в последние дни. Будто слушала. Будто ждала. Он не сказал ей. Не сказал, что чувствует. На что надеется. Что, возможно, она – единственная, кто может это остановить. Или открыть. Он не знал, что хуже.
Боялся. Боялся, что она узнает. Уйдёт. Возненавидит. А теперь – теперь боялся ещё и того, что она узнает это от кого-то другого. От теней. От Люциуса. От себя самой. Надо было сказать. Надо. Но он молчал. И теперь – слишком поздно. Сердце билось где-то у горла, неровно, как птица в клетке.
Люциус смотрел на воронку. Клинок в руке всё ещё дрожал. Разрыв не режется. Клинком Совета не режется. Это не аномалия. Это что-то другое. Что-то, чего они не понимают. У него немели пальцы. Даже сквозь перчатку. Он сжал и разжал кулак. Не помогло. Ашер знает. Он всегда знает. Стоит там, смотрит, и его левая рука из кости – дрожит. Боится. Не за себя. За неё. Прячет. От него. От Совета. От правды.
Но правда уже здесь.
Смотрит на них из этой воронки.
И не хочет, чтобы её закрывали.
Люциус хотел использовать. Для себя. В одиночку. Она может то, чего не может угасающий род Морвен. Но Ашер, этот идеалист, этот мальчик с костяной рукой, готов защищать до последнего. Почему?
Люциус не то что умирать, понимать её не собирался. Но он хотел знать. И это хуже. Губы пересохли. Он провёл по ним языком, слизывая соль и пепел.
Они стояли перед воронкой. Тьма пульсировала между ними. Ни один не смотрел на другого. Оба – на воронку. У Ашера дёрнулось веко. У Люциуса – тоже. Синхронно. Будто их обоих дёрнула одна и та же нить.
– Что… – Люциус запнулся. – Что делаем?
– Не знаю. Но в одиночку – не закроем.
Люциус посмотрел на него. Прищурился. В горле саднило, будто он наглотался пыли.
– Вы предлагаете… сотрудничество?
– Я предлагаю не дать этому сожрать мир. А потом – можем вернуться к нашей вражде. Если выживем.
Люциус устало усмехнулся. Уголок рта дёрнулся – и застыл.
– Согласен.
Они встали рядом. Два врага. Два человека, которые не доверяли друг другу. Но сейчас – перед лицом чего-то большего – просто два мага. Оба понимали: это только начало. И у обоих руки дрожали одинаково.