На Пограничную пустошь опускалась ночь.
Воронка не закрывалась. Застыла. Зависла в воздухе последним вдохом.
Они держали её с двух сторон. Ашер и Люциус. Вместе. Потому что иначе было нельзя.
Ашер выставил правую руку. Барьер нехотя поднимался, тьма отступала – недалеко и, казалось, совсем ненадолго. Ждала. Клинок Люциуса снова отсёк тёмные сгустки, вычищая, давая Ашеру ещё один шанс. Клинок почти погас снова, слабо мерцая, как свеча на сквозняке.
– Держите, – произнёс Ашер. Голос сорвался на хрип.
– Держу, – ответил Люциус, сжимая клинок сильнее.
Плести начали одновременно. Нити заклинаний сплетались в канаты, тьма отталкивала их, они не отступали. Медленно. Нить за нитью. Стягивали края.
Ашер чувствовал, как левая рука ноет. Не от магии. От напряжения. Кости скрипели, как несмазанные петли. Каждое плетение сопровождалось натужным хрустом, заставляя его морщиться. Люциус выглядел не лучше: лицо – как мел, вены вздулись, клинок дрожал. От усталости.
Края сошлись.
Воронка закрылась, оставляя шрам.
Тонкая трещина в воздухе мерцала.
Ашер опустил руки. Люциус опустил клинок. Дыхание тяжело давалось обоим. Но они смотрели на шрам.
– Не закрылся, – прохрипел Люциус.
– Закрылся. Но не так, как обычно. – Ашер смотрел на трещину. – Когда я делал это один.
– И разрывы закрывались. А теперь?
– А теперь – нет. Мы зашили его вдвоём. И он всё равно оставил шрам. Значит, следующий можем не удержать.
Люциус упрямо качнул головой:
– Значит, их нужно закрывать иначе.
– Или не закрывать вообще. Отпускать.
Люциус резко повернулся к Ашеру. И в его глазах было то, чего Ашер не видел раньше. Не злость. Страх. И какая-то обречённость.
– Вы понимаете, что говорите?
– Понимаю. – Ашер не отвёл взгляда. – И это пугает меня больше, чем эта воронка.
Они так и стояли на краю пустоши. Шрам мерцал между ними. Левая рука ныла от усталости, от того, что он знал: это только начало.
Ария опаздывала. Всю ночь ей снились стены, которые шепчут, и голос, который говорит: «Снова». Она не знала, хочет ли идти. Но утро было безжалостно, а расписание – неизбежно. Тело ломило, ноги не желали идти, а ладони вспотели ещё на пороге.
Люциус стоял у доски. Без мантии. Без белого плаща. Странно. Будто смягчился. Или продолжил умело притворяться.
– Сегодня, – сказал он, – о цене.
Ария замерла. Села на своё место, тихонечко доставая тетрадь.
– Кровь – это память. Кровь – это воля. Но кровь – это ещё и цена. Каждая капля требует платы. Не метафорической. Физической. Палец. Глаз. Память. Или что-то, что вам дороже.
Он обвёл взглядом адептов. В аудитории стояла тишина. У Арии сжалось внутри. Где-то под рёбрами.
– Некоторые думают, что могут использовать кровь и не платить. – Люциус чуть подался вперёд. – Они ошибаются. Кровь не прощает. Она берёт своё. Всегда.
Он замолчал. Он смотрел не на всех. На неё.
– Иногда цена – болезненна. Но долг – прежде всего.
Долг. Ария вцепилась ногтями в ладонь. Она уже использовала кровь. Чтобы спасти Ашера. И не заплатила. Пока. Она взяла его кровь. Не свою. И не заплатила. Потому что платил он. Или – должна была она? Она не знала. И это было страшнее, чем просто знать. Это порождало сонм сомнений и хаотичных мыслей.
Люциус подошёл к столу. Поставил маленькую чашу из чёрного камня.
– Задание на сегодня – не усилить кровь. Не заставить её петь. Заплатить. Каплю своей крови – отдать. Не в зелье. Не в чашу. Мне.
Ария сглотнула и посмотрела на чашу. Ладони вспотели. Она не знала, что хуже: то, что придётся платить, или то, что она не знала – чем.
Оливия Стерн, женщина с острым языком и не менее острым умом, стояла у стола, разбирая склянки. Очки привычно болтались на цепочке, руки, как всегда, были заняты, фартук пестрел свежими пятнами. Она подняла голову, едва Ария вошла.
– Ты опоздала. Это на тебя не похоже.
– Простите.
Оливия посмотрела на неё, быстро оправила короткие рыжие волосы и хмыкнула:
– У тебя лицо человека, который узнал что-то, чего не хотел знать.
Ария не ответила. Села на своё место. Сегодня не было остальных, сегодня у неё был индивидуальный факультатив по углублённой алхимии.
– Раз вам начали это читать, поговорим о крови, – сказала Оливия. – Не о той, что в зельях. О той, что в цене.
Ария вздрогнула и подняла глаза.
– Кровь – не ингредиент. Жертва. Каждая капля – чья-то жизнь. Берёшь её – берёшь часть жизни. Даже если это твоя кровь. Даже если добровольно. Цена всегда есть.
Она взяла со стола склянку с чем-то алым.
– Я видела, как алхимики пытались усилить кровью зелья. Я видела слишком много алхимиков, которые импровизировали, и… Платили плотью. Или разумом. Или силой. Некоторые даже не понимали, что платят. Пока не становилось поздно.
Ария смотрела на склянку. И думала: а она? Уже заплатила? Или ещё нет?
– А некроманты? – спросила она вдруг.
Оливия замерла. Склянка в её руке дрогнула. Чуть-чуть. Но Ария увидела.
– Что – некроманты?
– Они – платят?
Оливия поставила склянку. Медленно. Аккуратно. Как будто боялась, что та разобьётся.
– Некроманты не платят, – сказала она тихо. – Они берут.
Ария нахмурилась.
– Как это?
Оливия помолчала. Потом села напротив. Впервые за всё время – села. Не как преподаватель. Как человек, который собирается сказать что-то, чего говорить не стоит.
– Ты знаешь, почему Совет уничтожает некромантов?
Ария покачала головой. Она знала только обрывки. Слухи. Шёпот в коридорах.
– Потому что некромант общается со смертью и тенями напрямую, – сказала Оливия. – Не через кровь. Не через жертву. Напрямую. Тьма – его стихия. Смерть – его дом. Он не платит ей. Он говорит с ней. И она отвечает.
Она помолчала. Потом добавила:
– Кровь некроманта, вплетённая в заклинание, не позволяет умирать плоти. Кровь восстанавливается. Плоть – нет. Понимаешь?
Ария почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. И липкий холод опять заскользил по позвоночнику.
– То есть… некромант может платить кровью. И не платить плотью.
– Да.
– Всегда?
– Всегда.
В аудитории повисла тишина. Ария смотрела на свои руки. На пальцы. Вспоминая тёмную пыль под ногтями. И вдруг поняла, что смотрит на них иначе. Как на руки некроманта, которые не станут платить.
– Тогда почему… – она запнулась. – Почему Совет уничтожает их? Если они так сильны?
Оливия усмехнулась.
– Именно потому, что они сильны. – Она подняла глаза. – Совет не уничтожает то, что может контролировать. Уничтожает то, что не может. Некроманты не платят. Не боятся. Не зависят. Они свободны. А свободные – опасны.
Ария молчала.
– Есть только один род, который Совет оставил, – сказала Оливия. – Морвен. Официальные некроманты на службе Совета. Единственные, кого терпят. Потому что они согласились на цепь. Согласились платить. Не плотью – верностью. Службой. Контролем. Совет держит их на коротком поводке. И они позволяют.
– Почему?
– Потому что альтернатива была – смерть. – Оливия посмотрела на неё прямо. – Или цепь. Или костёр. Морвены выбрали цепь. И Совет позволил им жить. Потому что контролируемый некромант – полезен. Свободный – уже угроза.
Ария смотрела на неё. И вдруг поняла, что не дышит. Вдохнула. Медленно.
– А я… – сказала она тихо. – Я – Амиир. Мой род – не Морвен. Мой род – целители. Но не…
Она замолчала. Не договорила.
– Ты – некромант, – Оливия ответила резко, почти ударила её словами. – Не по роду. По крови. По силе. И ты не платишь. Ты берёшь. Как все они. Как те, кого уничтожали.
Ария почувствовала, как пол уходит из-под ног. Как что-то заскреблось внутри где-то под рёбрами. Там, где было просто тяжело, теперь стало холодно.
– И Совет знает?
– Совет может и подозревает. – Оливия помолчала. – Но не знает наверняка. Потому что если бы знал – тебя бы уже не было. Или ты была бы в цепях. Как Морвены.
Ария закрыла глаза. На секунду.
– А Люциус? – спросила она. – Он знает?
Оливия помолчала.
– Люциус Валор… Никогда не обращала внимания, что он не «па», и не «ант». Просто Валор. Его мать – из рода Кейн, – сказала она. – Отдалённое родство с Морвенами по женской линии. Он – тот, кто платит. Всю жизнь. И он смотрел на тебя восемь лет. Как думаешь, почему?
Ария не ответила. Она догадалась. Это было липко и пугало.
– Он смотрел, – сказала Оливия, – потому что хотел понять. Ты – та, кто не платит? Или же он тот, кому придётся заплатить, если… И он не может не смотреть. Не потому, что ты ему нравишься. Потому, что ты – то, чего он не может иметь. Свобода. Без цены.
Ария молчала. Долго.
– А Ашер? – спросила она наконец. – Он знал?
Оливия помолчала. Потом сказала:
– Ашер Вейл – не некромант. Но... Ни по роду. Ни по силе. По выбору. Он стал им. Чтобы платить. Чтобы держать барьер. Чтобы другие не делали этого. Он знал, что ты – платить не будешь. И он знал, что Совет убьёт тебя, если узнает. Или прикуёт. Поэтому он молчал. Поэтому он прятал. Поэтому он…
– Поэтому он отпускает, – сказала Ария. Тихо. Почти шёпотом.
Оливия кивнула.
– Да. Потому что он боится, что если он не отпустит – ты станешь как он. Или как Морвены. Или как те, кого уничтожили.
Ария смотрела на свои руки. На пальцы. На тонкие вены на запястьях.
– Как понять, что цена уже заплачена? – спросила она. Голос был ровным. Слишком ровным, боясь выдать Арию с головой.
Оливия улыбнулась.
– Ты поймёшь. Когда придёт время.
Ария кивнула. И вдруг поняла, что не хочет уходить. Здесь, среди склянок и трав, было тихо. Не то, что в коридорах, где стены помнят.
– Можно я… – Ария запнулась. – Можно я побуду?
Оливия не удивилась. Просто кивнула:
– Останься. Поможешь разобрать склянки.
– Почему вы… Почему сегодня?
– Потому что для каждого знания – своё время. Как и для правды – свой час.
Ария осталась. И первые несколько минут просто дышала. Медленно. Размеренно. Примеряя на себя истинную суть своего дара. И отчётливо понимая, куда ей просто необходимо отправиться. Потому что груз знания и калейдоскоп её эмоций требовал выхода.
Ария вошла без стука.
Ашер поднял голову. Увидел её лицо – и отложил перо. Сердце глухо ударило. Как будто уже знало, что сейчас произойдёт.
– Ты знал? – спросила она.
Она сорвалась на личное «ты». И это красноречиво кричало о том, что неизбежное уже наступило. Говорить о подобном, прячась за высокомерным «вы», было бы кощунством. Её «ты» лишь первые секунды приятной неожиданностью коснулось кожи, пока её «знал» не вышибло дух.
– О том, что я – такая?
– Знал.
– А о Салларе?
Он помолчал.
– Тени шептали, что он сделал что-то. Что-то, что изменило разрывы. Я не знаю, что именно. Тени не говорят. Это всего лишь легенда.
Ария смотрела на него. Пристально и долго. Искала в его лице что-то, чему сама не могла дать определения. Потом её взгляд упал на его руку. На левую кисть. На пальцы, которые не гнулись. На то, как он держал её ровно, боясь побеспокоить, поверх стола. Она смотрела и смотрела. И вдруг поняла, что видела это каждый день. И никогда не видела суть.
– Это цена, – отозвалась она. Не вопросом. Утверждением.
Ашер не ответил сразу. Усмехнулся, покачивая головой. Медленно коснулся левой руки, стянул перчатку, разминая кости, обтянутые пергаментной кожей. И лишь после этого поднял взгляд на Арию и тихо сказал:
– Да.
– За что?
– За барьер. За разрывы. За то, чтобы стены стояли.
– Сколько?
– Не считал.
– Врёшь.
В его кабинете стало слишком тихо. Так тихо, что она не слышала ни волнения его теней, ни шелестящего дыхания камина.
– Кисть, – сказал он наконец, приподнимая и чуть разворачивая руку и обнажая запястье. – Сначала мизинец. Потом ещё два пальца. Потом… – он замолчал. – Не важно.
– Важно.
Он снова посмотрел на неё. И в его глазах отразилась усталость. Такая глубокая, что она казалась спокойствием.
– Я не хотел, чтобы ты знала.
– Почему?
– Потому что ты бы стала думать. Что ты – следующая. Что ты тоже будешь платить. И ты бы испугалась. Или, хуже, – смирилась.
Ария почувствовала, как что-то заворочалось внутри, и она не знала, как это называть. Она шла сюда с намерением обличить, а сейчас едва могла отдышаться он нового кусочка правды. Злость. Обида. Понимание. Страх. Сочувствие. Всё это билось внутри неё и мешало мыслить. Всё это не разбивало его образ сильнее, но и совсем не помогало ему склеиться, вернув былую целостность. Столь привычную, столь важную для неё.
– Хотел использовать меня?
– Нет.
– Но думал об этом, правда? Не так же, как Люциус. Просто вежливее. И молчал. И я ходила, и не знала. И ты смотрел, как я хожу. И молчал.
– Я пытался тебя защитить.
– От чего?
– От правды. От боли. От того, что ты можешь сломаться.
Ария усмехнулась и устало покачала головой.
– Ты боялся. Но не спросил, чего боюсь я. Ты решил за меня. Как Люциус. Как Совет. Как все.
Ашер молчал.
– Ты права. Я решил за тебя. Прости.
Ария посмотрела на него. И вдруг сказала – тихо, почти шёпотом:
– Я знаю, почему ты молчал.
Он поднял глаза.
– Оливия рассказала. О некромантах. О том, что такие, как я, не платят. О том, что Совет убивает тех, кого не может контролировать. О Морвенах. Обо всём.
Ашер не дрогнул. Но его правая рука – живая – медленно легла на стол. Как будто он искал опору.
– Ты пришла не за правдой, – сказал он, качнув головой. – Ты пришла за подтверждением.
– Теперь знаю. – Ария шагнула ближе. – И знаю, почему ты прятал. Не потому, что я слабая. Потому, что я слишком сильная. Потому, что Совет убил бы меня. Или приковал. Как Морвенов.
Ашер молчал.
– Но ты всё равно решил за меня, – сказала она. – Ты не сказал. Не дал выбрать. Ты просто… молчал. И ждал. А чего ты ждал, Ашер?
– Я боялся, что ты выберешь неправильно.
– Это не тебе решать.
– Знаю. – Он посмотрел на неё.
Ария молчала. Внутри снова заворочалась обида, захлебнулась злость. Но там же, внутри, опять заворчало понимание. И эта молчаливая борьба выматывала её сильнее, чем все полученные откровения сегодня.
– А что ты знаешь о предательстве?
Она изначально спросила о другом, но он не ответил, а она мысленно перекатила в голове это слово ещё раз, и...
– Ты платил плотью. Ты отдавал куски себя. За стены. За барьер. За то, чтобы другие не платили. – Она шагнула ближе. – А я – некромант. Я на «ты» с мёртвыми. И я, кажется, знаю, что такое предательство. Не то, которое оставляет шрам на руке. То, которое оставляет шрам в мире. Тот, кто посадил тебя в это кресло – он не отдал кусок себя. Он забрал кусок тебя. И ушёл. А ты остался. И ты платишь. До сих пор. А он – нет.
Ашер смотрел на неё. И молчал.
– Так что ты знаешь о предательстве? О чём шепчутся тени? – повторила она вопрос, возвращая мысленно саму себя к тому, что занимало её больше всего. Она вообще себя сейчас не понимала. Ей было обидно за отношение. Она злилась за его молчание. Но при этом, от осознания всего, что с ним происходило, её сердце начинало щемить от сопереживания и понимания его силы. Столько лет...
– Ты знаешь, как платить. Ты не знаешь, как быть тем, кем ты не являешься.
И снова повисла тишина. Такая, что было слышно, как как в главном зале хлопнула тяжёлая входная дверь. Как в коридоре кто-то идёт. Далеко. И ещё дальше.
– Ты права. Я не знаю.
Ария смотрела на него. И вдруг поняла, что не знает, что ещё сказать. Снова злилась. Но и понимала его. Обижалась. Но перекрывала всё его заботой все эти годы. Снова злилась на годы молчания. И опять хотела унять его боль. И это было почти невыносимо.
– Я не знаю, что делать, – сказала она.
– Я тоже. – Он не отвёл взгляда. – Но знаю одно. Я не хочу, чтобы ты была инструментом. Не хочу, чтобы ты платила своей ценой. Хочу, чтобы ты была свободной. И если для этого мне нужно отпустить тебя – я отпущу.
Ария молчала. Он сказал это не в оправдание. Это было признанием. И она отчётливо уловила разницу.
– Я не хочу, чтобы ты отпускал. Я хочу, чтобы ты видел меня. Настоящую. Не инструмент. Не девочку, которую нужно спасать. Меня. Ту, кто я есть.
Ей хотелось крикнуть: и чтобы ты перестал молчать. Скрывать и прятать. Но она промолчала. Ашер смотрел на неё. И в его глазах она видела принятие.
– Я вижу тебя. Всегда видел. Просто не хотел признавать.
Ария кивнула. И вышла. Ей нужно было подумать.
В коридоре она остановилась. Прислонилась спиной к стене. Ладони были ледяные. Она сжала и разжала кулаки. Раз, другой. Растёрла пальцы… Это она всё время волнуется, или это холод, впитавшийся в кожу в подземельях не желает её отпускать?
«Ты поймёшь. Когда придёт время».
Со стороны коридора раздались шаги. Ровные. Спокойные. Люциус вышел из тени. Будто шёл мимо. Или будто знал, что она будет здесь.
– Поговорили? – спросил он.
Ария не ответила. Просто смотрела на него. Иначе. Не как на проверяющего её ежегодно. Как на того, кто платит.
– Он рассказал о руке?
Она вздрогнула. Несмело кивнула.
– Откуда вы знаете?
Люциус пожал плечами.
– Я видел, как он платит. Не один раз. Мы вместе зашивали разрывы. Он – отдавал. Я – смотрел. И думал: зачем? Зачем отдавать себя, когда можно отдать кого-то другого?
Ария молчала. Он подошёл ближе. Не угрожал и не запугивал. Просто ближе.
– Я не такой, как он, – сказал Люциус. – Я не буду тебя прятать. Не буду решать за тебя. Не буду молчать. Я скажу прямо: сейчас ты всё более мне интересна. Не как инструмент. Как ты. Я хочу понять, почему ты можешь то, чего не могу я. И я не боюсь того, что увижу.
Ария всматривалась в его лицо и выискивала привычное ехидство. Презрение. Непринятие. Но вдруг поняла, что он не лжёт. Не потому, что она ему верила. Потому, что он не пытался ей понравиться. Он просто сказал. Как есть. Не скрывая своих намерений. И это немного отрезвило её, выдергивая из хаоса мыслей и эмоций. Один молчал, второй – говорил прямо. И не понятно, что было в её ситуации – хуже.
– Я знаю, кто вы, – сказала она тихо. – По линии матери. Тот, кто платит. Всю жизнь.
Люциус не дрогнул. Но что-то в его лице изменилось.
– Оливия рассказала, – сказал он, не спрашивая, утверждая. – Выдающийся алхимик, но слишком много знает. Всегда знала. Но выдающийся, а потому – живой.
– Да. – Ария шагнула ближе. – И знаю, почему вы смотрели. Восемь лет. Не потому, что я вам не нравилась. Потому, что я – то, чего вы не можете иметь. Свобода. Без цены.
Люциус долго её рассматривал, словно взвешивал на своих весах.
– Ты права. – Он не отвёл взгляда. – Я смотрел, потому что завидовал. Не тебе. Твоей свободе. Тому, что ты не платишь. А я – плачу. Всю жизнь. За то, что родился не тем. За то, что Совет позволил мне жить. За то, что я – каратель и цепь. А ты – нет.
Ария вдруг поняла, что он не пытается её использовать. Он просто говорит. Как человек, который устал врать.
– А если вам не понравится то, что вы увидите, когда рассмотрите меня окончательно?
Люциус улыбнулся.
– Тогда я, по крайней мере, буду знать. А не гадать. – Он помолчал. – Он тебя отпустил?
Ария не ответила.
– Значит, отпустил, – кивнул себе Люциус. – Он всегда отпускает. Потому что боится держать. Боится, что если удержит – ты станешь как он. Или как я. Или как те, кого уничтожили. А я – нет. Я не боюсь. Ни тебя. Ни того, что ты можешь сделать. Ни того, что я могу почувствовать. Я слишком долго был цепью. Чтобы бояться ещё и этого.
Он отошёл на шаг. И добавил, тише:
– Подумай. Не о нём. О себе. Чего ты хочешь. Не инструмент. Не девочка, которую спасают. Ты сама.
И ушёл. Не оглянувшись.
Ария стояла в коридоре. Ладони всё ещё были ледяные. Но теперь – по другой причине.
Она думала об Ашере. О его руке. О том, как он молчал. О том, как он сказал: «Я вижу тебя». И о том, что он боялся, что она станет как он.
И о Люциусе. О том, как он сказал: «Я не боюсь». И о том, что он завидовал её свободе. Всю жизнь.
Она не знала, кто из них прав. Но отчётливо осознавала: теперь их двое. И это было хуже, чем один.
«Ты поймёшь. Когда придёт время».
Время шло.
И ждать оно явно не собиралось.
А она так и не смогла понять, куда они всё хотят её отпустить...