Глава 3 — Тонкой нитью — Ли-ли-ка — Love Legend
←
Тонкой нитью
Глава 3 · 3 из 4

Глава 3

Семь месяцев до Дня Великой Беды

Милан

Лавка Джанкарло Ферро стояла на углу виа Сперонари уже сорок лет, и сорок лет в её витрине пылились одни и те же вещи: миниатюрный Дуомо из смолы, магнитики с бегущим футболистом, напёрстки с гербом города, шёлковые платки с видами канала, и стеклянные шарики, внутри которых, если встряхнуть, шёл снег над собором. Снег в Милане бывал крайне редко, но туристам такие штуки нравились.

Туристов Джанкарло недооюбливал, но кормился ими, а потому научился угадывать их вкусы.

В то утро туристов не было. Второй месяц с отдыхающими становилось день что дня все хуже. Джанкарло всё равно поднял жалюзи, протёр витрину влажной тряпкой, поправил накренившийся Дуомо и сел на табурет у входа с газетой и чашкой кофе, который теперь варил вдвое жиже, чем прежде, — цена на арабику поднялась так, будто зёрна возили не из-за моря, а добывали из-под земли, вместе с нефтью.

Газета была пухлой и злой. На первой полосе — карта с длинными стрелами, красными и синими, и слова, которые за последние недели перестали пугать оттого, что повторялись слишком часто: «ультиматум», «сорок восемь часов», «зона поражения», «мы оставляем за собой право». Где-то очень далеко, за тремя границами, двигались колонны, и дикторы говорили о них ровными голосами, какими говорят о погоде на завтра. Джанкарло дочитал до слов «стороны не исключают» и перевернул страницу. Он был стар и полагал, что большие люди в больших городах, как всегда, покричат и договорятся, потому что умирать не хочет никто, даже те, кому по должности положено грозить смертью другим.

На третьей странице писали про них.

Про этих Джанкарло читать любил — со злым, зудяшим удовольствием, как расчёсывают комариный укус. Полтора года назад они явились разом — все, сколько их было, в один час, в одном месте, где-то на дальнем севере, у русских, под городом, названия которого Джанкарло не умел выговорить. Вывалились из воздуха, будто из прорвавшегося шва, тысячами, — и с тех пор не давали покоя ни газетам, ни ему. Учёные спорили, откуда они. Церкви спорили, кто они. Правительства спорили, что с ними делать, и, не доспорив, свезли всех на пустой остров в северном море, в наспех сколоченный лагерь, — потому что деть было некуда, а прогнать нельзя: те, кто пробовал стрелять, узнали, что пришлые умеют делать с человеком нехорошее, не касаясь его пальцем.

А потом их стали развозить по городам. По странному их порядку, которого люди не понимали: в один город — одни, в другой — другие, будто раскладывали по коробкам разный товар. Милану достались эти — красноволосые. Так и говорили теперь в очередях и в трамваях: «миланские», словно они всегда тут были. Их возили с острова морем и поездами, как возят переселенцев. Говорили как плату за место на Земле, эти обещали поделиться своими технологиями "магией мгновенного перемещения на большие расстояния". Шаг — и ты за тысячу вёрст; строительство таких врат велось где-то за городом, другими пришлыми — бледным, с сетью черных сосудов разбегающихся под уожей. В газетах писали, дело идёт к концу, не сегодня завтра Милан свяжут одним шагом с полудюжиной городов по всему свету, и русский север, и остров в холодном море, и что-то за океаном. Джанкарло тех бледных не видел ни разу и в проходы верил не больше, чем в снег над собором. В Милане ходили только красноволосые.

Их поселили за городом, в бывшем выставочном комплексе, где раньше показывали мебель и яхты. Оттуда они и приходили — небольшими стайками — глазеть на город. Беженцы. Погорельцы из мира, который сами же, возможно, и спалили. Джанкарло презирал погорельцев вообще, а этих — особо, за то, что они не имели приличия быть жалкими. Жалким подают. А эти ходили по его городу, задрав подбородки, и смотрели на людей так, как сам Джанкарло смотрел на голубей, гадящих на его вывеску.

Двое как раз остановились напротив витрины.

Он узнал их сразу — по волосам, огненно-красным, как всполохи пламени. Мужчина и женщина, красивые до неприятного, как манекены в дорогой витрине, на которые смотришь и не можешь представить их в виде живого человека. Женщина наклонилась к стеклу, разглядывая снежные шары, и что-то сказала спутнику на своём языке — журчащем, без единого твёрдого звука, будто и не язык, а полоскание.

Джанкарло сложил газету, но с табурета не встал.

Мужчина вошёл. Пригнулся в низкой двери, выпрямился, и лавка сразу стала тесной и темной. Он поднял с полки снежный шар, встряхнул, поднёс к жёлтым, очень светлым глазам и смотрел, как оседают белые хлопья, с тем безмятежным, чуть брезгливым любопытством, с каким богатый ребёнок разглядывает дешёвую вещь на ярмарке.

— Сколько? — спросил он.

По-итальянски, чисто, почти без выговора, только с той же ровной пустотой в голосе, от которой у Джанкарло всегда сводило затылок.

Старик назвал цену. Вдвое против настоящей — не из жадности, а из чего-то другого, чему он и сам не знал имени: хотелось хоть чем-то, хоть парой лишних монет, взять с них плату за то, что они здесь, что ходят по его улице, что стоят в его лавке, задевая головой лампу.

Пришлый не торговался. Он даже не понял, что его обманывают, — или понял и не счёл нужным заметить, как не замечают, что муравей унёс твою крошку. Достал деньги — новые, ещё хрусткие, из тех, что правительство теперь печатало вместо тех, что перестали чего-либо стоить, — положил на прилавок, не пересчитав, и вышел, унося шар. Женщина ждала снаружи. Мужчина показал ей покупку, встряхнул; она засмеялась — тихо, красиво, чужим смехом, — и они пошли прочь по виа Сперонари, двое высоких, прямых, ни на кого не глядящих, а прохожие расступались перед ними, отводя глаза, как отводят их от больного или от священника.

Джанкарло плюнул на пол лавки. Потом посидел ещё, глядя на новенькую купюру. Развернул газету обратно, на первую полосу, к красным и синим стрелам, и снова подумал, что большие люди договорятся. Не могут не договориться. Он допил остывший жидкий кофе, поправил Дуомо, который сам собой опять накренился, и стал ждать других покупателей, которых в тот день так и не пришло.

Джанкарло Ферро всё же дожил до дня, когда обещание сбылось.

За две недели до конца бледные тихие мастера, которых он так ни разу и не увидел, свели наконец город с городом — одним шагом, как и сулили. Милан связали с русским севером, с островом в холодном море, с землями за океаном и за краем света — с городами, чьих имён Джанкарло не запомнил и не желал запоминать. Газеты писали об этом мелко, на последних страницах: первые полосы были заняты стрелами, красными и синими, и словами про сорок восемь часов. Старик прочёл заметку, хмыкнул и подумал, что вот теперь красноволосые точно останутся навсегда, раз проросли корнями сразу в семь мест. Он ошибся только в малом. Не в семь. И не гостями.

Он умер во сне девятью днями позже, за девять дней до Дня Великой Беды, семидесяти девяти лет от роду, от старого сердца.

А снежный шар с миланским собором простоял на полке в бывшем выставочном комплексе ещё сорок лет. Красноволосве так и не забрали его в свою новую резиденцию Сфорца. К тому времени, когда комплекс снесли, в аркхе Милан уже не помнили, что снег над собором шел очень редко — как не помнили, что собор когда-то стоял под настоящим, открытым, ничем не расчерченным небом.

148 лет со Дня Великой Беды

Аркх Милан.

Веспа

Говорят, высшие более живучи, чем люди. Полукровок, видимо, это тоже касается. Сутки Рийк колебался, остаться на этом свете или уйти, зато когда определился — сразу пошел на поправку.

После первой бессонной ночи у его постели матушка ни разу больше не заговаривала о том, чтобы пойти к хозяевам с повинной. Поначалу мы вздрагивали от каждого шума во дворе в ожидании, когда нас придут арестовывать, но дни тянулись один за другим, а никто к нам так и не заявился. Тротто, в чьи обязанности теперь входило ежеутреннее посещение рынка, с удивлением рассказывал, что даже толики слухов о беглом полукровке не просочилось в город. Единственное, о чем говорили — непонятный разрыв в Сети и то, как быстро его залатали.

Я была наказана капитально. Матушка обозвала меня идейным вдохновителем этой авантюры, и если братцу достались только домашние дела, и то немногие, то на меня взвалили целую кучу всякого-разного. Ночами я должна была следить за больным (типа, мы в ответе за тех, кого притащили), а днем возиться со всеми младшими, включая восьмую. Вылезать из дома куда бы то ни было было строжайше запрещено.

С моими муравьями в штанах — это было ой, как тяжко, но в итоге, за день я так упахивалась, что, приходя к Рийку, тупо отсыпалась, свернувшись клубочком у него в ногах. Пациентом он был замечательным: никаких просьб, никаких капризов. Он попытался самостоятельно встать, едва придя в сознание. Порывался уйти, чтобы не подвергать нашу семью опасности. Я отговаривала его, как могла, но рыпаться он перестал лишь после того, как матушка, прикрикнув, пригрозила собственноручно поколотить, если он загубит все старания по его воскрешению. С ней трудно спорить, когда она рычит: неудивительно, что он присмирел и попыток к бегству больше не совершал.

Мне нравилось с ним говорить - с совершенно чужим, незнакомым существом. Поначалу он жутко стеснялся, слова из него клещами тянуть приходилось. О Черном острове вообще наотрез отказался рассказывать. Но мало-помалу мне удалось растормошить его. Кажется, он даже стал радоваться моим ежевечерним приходам.

Через неделю ночью мы помогли ему перебраться в наш дом: слишком подозрительно было так часто мотаться в заброшку. На семейном совете, в котором участвовали матушка, я и Тротто, было решено представить его младшим как дальнего родственника. Тротто притащил пакетик краски, с помощью которой пожилые дамы маскируют свои седины. Половину ночи мы занимались художественной росписью головы Рийка. Рога я порывалась спилить, но доселе спокойный больной взбунтовался категорически. Пришлось уступить и лишь нацепить ему на макушку замысловатым образом повязанный платок. А что? У нас половина аркха в таких ходит: лучшая защита от жаркого летнего солнца. Насчет оттенка кожи мы долго спорили, матушка даже предложила воспользоваться своей косметикой - святая святых – пудрой и румянами. В итоге, большим числом голосов – я и Рийк (Тротто от голосования воздержался), решили ничего не красить, а сослаться на неведомую болезнь. Он ведь наш дальний гость – из самого аркха Норильск прибыл, и кто его знает, какие хвори там водятся.

На следующее утро матушка с торжественным лицом привела его в столовую. Шум и гам, сопровождавший любое принятие пищи, стих моментально.

— Дети, знакомьтесь — это Рийк, сын моей троюродной сестры из Норильска. С ним произошел несчастный случай, и возможно, ему придется пожить у нас какое-то время. Я надеюсь, вы будете с ним вежливы и приветливы.

Произнеся это с чопорностью, достойной высших, она усадила его между мной и Шестой и заняла свое место во главе стола.

Четвертый, который всегда сначала говорит, а потом думает, выпалил:

— Матушка, а почему он такой бледный, прям серый какой-то?

Плечом я почувствовала, как Рийк вздрогнул.

— Мармотто!

Окрик матушки заставил брата подскочить.

— Язык когда-нибудь оставит тебя с кульком мух. Стыдно должно быть. Извинись перед гостем за свое хамство и выйди из-за стола: сегодня ты без завтрака. Есть еще у кого-нибудь неуместные вопросы?

Четвертый с обиженным сопением поднялся и, буркнув в пол: "Извините", выбежал из комнаты. Остальные, дружно опустив глаза, застучали ложками по тарелкам. Тротто тут же завел какой-то отвлеченный разговор, я подхватила его. Рийк помалкивал и улыбался. К концу трапезы осмелевшая Шестая потянула его за рукав и спросила громким шепотом, опасливо оглядываясь на матушку:

— Дяденька, а у вас повязка на лице. Под ней что, ранка? Очень болячая?

Он покачал головой.

— Нет, почти не болячая, заживает.

Девочка, заговорщицки улыбаясь, продемонстрировала ему ссадину на коленке.

— А у меня вот, я так ревела, так ревела... А сейчас уже совсем не болит.

Я облегченно выдохнула: знакомство чужеземца с внешним миром прошло более-менее удачно.

Матушка опять оставила Восьмую на меня, а она как назло заливалась с самого утра. Качая ногой колыбельку, я в девятнадцатый раз пела про маленькую птичку, которая боится покидать родное гнездо. Это единственная детская песенка, которую я знаю. Вокальные данные у меня так себе, так что неудивительно, что малышка никак не хотела успокаиваться. Наверно, она уже одурела от меня настолько же, насколько я от нее.

В комнату заглянул Рийк. Прошло всего два дня с завтрака-знакомства, а он уже стал в нашей семье своим. Младшие готовы были таскаться за ним круглосуточно. Чем он их так притягивал, понятия не имею, но ни повязка на лице, ни общий странный вид не пугали их вовсе. Вот и сейчас вместе с ним сунулись Шестая и Седьмой. Но стоило мне сердито цыкнуть, и малыши улизнули.

— Достают?

Он покачал головой.

— Нет, мне приятно с ними. Они задают очень интересные вопросы - отвечая, сам начинаешь лучше понимать мир вокруг. Можно, я помогу тебе? Хочу заодно поговорить.

Он достал Восьмую из колыбельки, и она тут же затихла и загулила у него на руках. Мне даже стало слегка обидно от такой вселенской несправедливости в распределении обаяния.

— Ты можешь смело становиться господином-воспитателем: такие задатки!

Я осеклась, осознав, что сморозила глупость. Он сделал вид, что не заметил моего ляпа.

Внизу хлопнула входная дверь, и загомонила малышня — верно, вернулись с базара матушка с братьями.

— Веспа, спустись!

Тон голоса, донесшегося снизу, не оставлял мне времени на колебания.

— Твой разговор терпит, Рийк?

— Конечно. Спешки нет.

В его ответе мне послышалась едва уловимая нотка разочарования.

Матушка, как обычно после похода на рынок, была свежа и оживлена. Чего нельзя было сказать о Третьем и Четвертом. По самые уши нагруженные свертками и корзинами, они выглядели точь в точь как заезженные ослики.

— Веспа, я надеюсь, ты помнишь, что до Посвящения осталось два дня?

— Разве такое забудется?

— А насчет платья ты подумала?

— Конечно! Я подумала и решила, что прекрасно обойдусь и без платья.

— Хорошо, что в нашей семье есть еще кому думать, помимо тебя. Я обо всем позаботилась. Тротто!

Брат передал мне один из свертков. Он едва сдерживался, чтобы не заржать.

Полная самых дурных предчувствий, я развернула упаковочную бумагу и уткнулась взглядом в нечто сиреневое, с белыми рюшами и кружевами.

— Что это?

Голос у меня предательски дрогнул и сорвался на писк.

Матушка взирала на мои душевные терзания с полным равнодушием. Она забрала у Рийка младшенькую и, усевшись в плетёное кресло, приложила ее к груди.

— Выбрать сама ты не захотела, пришлось мне подобрать что-то на свой вкус. Иди примерь, мне не терпится посмотреть наряд на тебе!

Я покорно ушла в свою комнату: спорить с ней бесполезно. Полностью развернув навязанный подарок, не смогла сдержать еще один горестный ойк.

Не то чтобы природа совсем обделила меня внешними данными, но чего-то недодала явно. Волосы слишком жесткие и тусклые, кожа чрезмерно пережжена солнцем. Глаза, правда, большие, но цвет невнятный: недо-голубой, никакой выразительности. Но в целом лицо нормальное, даже приятное - не всем же быть ослепительными красавицами. А вот с фигурой беда. Порой я думаю, какой бы из меня получился симпатичный парнишка: с широкими плечами, плоской грудью и накаченными ногами. Но вот для девушки такой набор не слишком удачен.

Я еще раз убедилась в этом, когда, с трудом справившись с несколькими слоями ткани, натянула на себя сиреневый кошмар. Зеркало честно сказало, что я выгляжу доской, воткнутой в черничный торт. Платье подчеркивало всё то, что имелось, и не его вина, что в моем случае это были не достоинства, а недостатки.

Когда я вплыла в общую комнату, Четвертый подавился яблоком и зашелся кашлем пополам с хохотом. Рийк посмотрел на меня с сочувствием, а Тротто задумчиво изрек:

— Может, если каких-нибудь тряпок в лиф подложить, будет лучше?

Только матушка казалась полностью довольной моим внешним видом.

— Самое то. Не слишком пошло и смотрится дорого.

— Матушка! Оно смотрится на мне или отдельно? Может, тебя зрение подводит? В последнее время глаза не болели?

Она улыбнулась еще шире.

— Я не ставила своей целью показать всему Милану, какая у меня красивая дочь — об этом было уместнее позаботиться тебе самой. Для меня важно лишь продемонстрировать, что мы помним и чтим традиции, и Посвящение для тебя — большой и торжественный день. С этой целью платье справляется прекрасно. И на этом я хочу закончить обсуждение твоего гардероба. Я снимаю с тебя наказание — можешь отправиться сегодня на прогулку. Скоро твоей вольной жизни придет конец, и, думаю, тебе со многим и многими надо попрощаться. Мне бы хотелось, чтобы ты взяла с собой Рийка - ему не помешает начать выползать в большой мир. Надеюсь, вы вернетесь до темноты.

Я была так обрадована этой новостью, что история с платьем перестала казаться столь удручающей. А вот Рийк рад не был, он выглядел испуганным.

— Мне кажется, это плохая идея.

— А по-моему, матушка права, — встрял Тротто. — Ты же не можешь просидеть взаперти всю оставшуюся жизнь.

— А чего он, собственно, переживает? — удивился Четвертый.

— Глупый ты, — наставительно заметила Пятая. — Он просто стесняется своей повязки.

Она ласково погладила Рийка по плечу.

— Ничего страшного, ты даже с ней милый. Нам ты и такой нравишься!

Смущенный Рийк не знал, как возразить, и лишь смотрел на меня в поисках поддержки. Но мне пришлось его разочаровать.

— Все хорошо будет. Мы тебя попудрим, самую чуточку. И не переживай: на людные улицы я тебя не потащу, по окраинам пошляемся. И Тротто с нами будет. Ничего плохого не случится!

Матушка покачала головой.

— Нет, брат твой дома останется, у меня на него большие планы. Скотник почистить надо, да и крышу давно пора подлатать.

Третий горестно вздохнул, а я пожала плечами.

— Ну и ладно, справимся и без него.

Мы брели вдоль берега Навильо. Говорят, до Большой Беды это был всего лишь узкий рукотворный канал. Теперь ширина реки превышала пятьсот шагов. В любое время года ее воды неслись рычащим сокрушающим потоком. Домов по берегам давно не осталось, но в однм месте умельцы соорудили помост, выступающий над водой. За определенную плату оттуда можно было спрыгнуть вниз, будучи надежно обвязанным веревками. Для меня не существовало развлечения лучше. Все мысли, проблемы и горести отступали в момент, когда над головой смыкались ревущие ледяные валы. Конечно, Рийка я туда не повела, лишь облизнулась издали на очередного счастливчика, летевшего вниз.

У меня имелось еще одно любимый закуток на берегу, вполне заброшенный и пустынный: крутой обрыв с ровной, заросшей пожелтелой травой площадкой. Рядом — останки бывшего города, руины, смотревшиеся теперь хаотичным нагромождением камней.

— По моему, прекрасное место для важного разговора.

Я присела у самого края. Как же здорово после двухнедельного домашнего заточения вдыхать свежий речной воздух!

— Что-то в последнее время все мои важные разговоры проходят исключительно у воды, — заметил Рийк.

— Неудивительно: ты же жил на острове. Думаю, вода там повсюду.

Он заглянул вниз и тут же отступил.

— Что, боязно? Эта река несется из Мертвых земель и туда же возвращается. В отличие от нас с тобой, она видела совсем другой мир.

— Я тоже видел, краешек, и как-то больше не хочется. Веспа, мне страшно. Больше всего я боюсь навлечь беду на твою семью и на тебя. Вы слишком беспечно ко всему относитесь. Мне нужно уходить, и чем раньше — тем лучше.

— Опять ты за свое?

Он продолжал, словно не слыша меня:

— Прорыв Сети – последний вариант, которым я смогу воспользоваться, и это слишком похоже на самоубийство. Но может, ты сумеешь достать для меня какое-нибудь оружие и припасы?

— Ты же знаешь, что не твари – главная проблема Мертвых земель. Скорее всего тебя убьют не они, а яд, оставшийся после Большой Беды.

Он усмехнулся.

— Прошло почти сто пятьдесят лет, как она случилась. Сомневаюсь, что там настолько опасно, как нам говорят.

— Зачем же хозяевам врать ?

— Маленьким аркхом проще управлять, чем большой территорией. Есть причины контролировать рождаемость. Высших ведь в разы меньше, чем людей, а если бы вы еще могли беспрепятственно размножаться… Ну и благодарность к спасителям и защитникам — тоже прекрасный рычаг управления слугами.

Мне было не очень приятно слышать всё это, но ничего особо нового он мне не открыл. Подобные разговоры периодически ходили по Милану, особенно среди молодежи, но ни к каким последствиям не приводили. У нас было вполне благополучное устройство общества. Да, мы не были равны хозяевам, но они особо не лезли в нашу жизнь и при этом обеспечивали всем необходимым: лекарствами во время эпидемий, собственными припасами в неурожайные годы. В аркхе Кабул, по слухам, было значительно хуже. И все же я поспешила переменить тему.

— Ты сказал, что Мертвые земли — последний вариант. Значит, есть еще какие-то?

— Да. Я подумал, что если смогу сбежать в аркх Владивосток, возможно, орьявит не выдадут меня.

— Смотрю, у тебя один план интереснее другого. И каким же образом ты хочешь добраться до врат и открыть их?

— Понятия не имею. Но выбраться с Черного острова тоже казалось непосильной задачей.

— Ладно, — я вздохнула. — Об одном прошу: подожди, пожалуйста, с реализацией своих фантазий до моего Посвящения. Вдруг я стану слугой в каком-нибудь хозяйском замке и смогу помочь тебе.

— Договорились. - Он улыбнулся. - Странная штука – это ваше Посвящение. Почему за вас решают, чем вы должны заниматься всю оставшуюся жизнь?

— Хозяева лишь проводники, они помогают определить наше истинное призвание. Я не слышала о тех, кто был бы разочарован выпавшим ему камешком. Обычно приходящие уже знают, кем они оттуда выйдут. Это только я какая-то бракованная. Как матушка говорит — оползень ленивый и нецелеустремленный.

— Думаю, твоя матушка преувеличивает.

Наш разговор был прерван самым неожиданным образом: на пустырь вывалилась группа подростков. Из-за шума воды мы не услышали их приближения и упустили возможность незаметно слинять. Возглавлял компанию Кото – еще в прошлом году он прошел Посвящение, став членом бригады уборщиков, но в свободное время продолжал шляться с малолетками. У нас с ним давняя нелюбовь. У него и моего старшего брата был один господин-наставник. Братишке, более хрупкого телосложения и спокойного нрава, часто доставалось от этого тупого бугая. Помимо нас с Тротто, у Старшего было немало друзей, и вот, собравшись однажды целой бандой мы зажали его в заброшенном дворике и очень доступно объяснили, что и почему делать не надо. Я принимала в этом самое активное участие. Наглеть после этого случая Кото перестал, но вот злобу затаил и периодически гадил нам по мелочи.

— Ух ты! Какие люди... Неужели это сама Веспа? Давненько тебя видно не было.

Он приближался ко мне с широчайшей улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего. Я поспешила подняться на ноги.

— Мы уже уходим! Жаль, ты поздно пришел, не успели пообщаться.

Я ухватила Рийка за руку и попыталась прошмыгнуть с ним мимо, но незнакомый парень заступил нам дорогу, премерзко скалясь. Кото, подойдя вплотную, навис надо мной. От него дурно пахло вином и грязным телом. Он бесцеремонно ухватил меня за щеку липкими пальцами. Меня передернуло от отвращения, и я отшатнулась.

— Отпусти!

— Веспа, а ты, оказывается, подросла! Может, и сиськи наконец появились? Надо бы посмотреть — заценить.

Он заржал, довольный своей остротой, а я почувствовала как внутри живота у меня заворочалась тугая змея паники. Он уже прошел Посвящение, а значит, гормональный блок у него снят. История эта может для меня очень плохо закончиться. Я вгляделась в лица его прихвостней, надеясь хоть в чьем-то найти сочувствие, но нет: все источали лишь жадное любопытство и азарт. Поглощенная собственными переживаниями, я забыла о Рийке. Он напомнил о себе, резко оторвав меня от Кото и шагнув вперед. Я оказалась у него за спиной. Впрочем, спина была не очень широкой и обзору не мешала.

— Мне кажется, вам стоит посторониться и пропустить нас, — произнес Рийк, негромко, но твердо.

— А это еще что за урод калеченый? Отходи, пока цел!

Кото сплюнул и попытался оттолкнуть моего защитника, но Рийк не сдвинулся с места. Я судорожно пыталась хоть что-то придумать. Кричать и звать на помощь бесполезно: место настолько глухое, что никто не услышит. Вступить с ними в драку? Но их человек десять. Вдруг из Рийка что-нибудь выплеснется, не совсем человеческое? Бежать? Сзади река, а между ними вряд ли удастся проскочить без потерь.

— Эй, ребятки! – позвал своих Кото. - Тут у нас парень какой-то, мутный и борзый, надо бы его проучить. А потом уже девкой займемся. Я вам наглядно продемонстрирую преимущества взрослой жизни — с этой соплячей.

Несколько пацанов приблизились к нам, перечеркивая и без того мизерный шанс на бегство. И тут Рийк шагнул, одновременно выкинув обе руки вперед. Казалось, он лишь слегка коснулся Кото, но тот жалобно вскрикнул и отступил с гримасой обиженного ребенка.

— Он жжется! У него в руках что-то!..

Не давая никому опомниться, Рийк развернулся и рванул с обрыва, увлекая меня за собой. Что произошло, я осознала только в момент падения. Успела подумать, что есть гораздо более приятные способы двойного самоубийства, и тут же, ударившись об воду, потеряла сознание.

Впрочем, пришла в себя достаточно быстро. Меня волокло ревущим ледяным потоком. Только благодаря крепкой хватке Рийка, удавалось держать голову на поверхности и не захлебнуться. Нас несло с огромной скоростью. Я чувствовала, что он выбивается из сил, пытаясь приблизиться к берегу. Где-то впереди была Сеть, о которую нас неминуемо размажет, если мы срочно не повернем. Я пыталась сказать ему, чтобы он отпустил меня: вдвоем не спастись точно. Но в таком грохоте он ничего не слышал.

Нам повезло: давно не было дождей и Навильо изрядно обмелела. Нас выкинуло на мелководье, и, помогая друг-другу, мы кое-как выбрались в прибрежные заросли рогоза. Напоследок оступившись, я хорошенько проехалась лицом по мокрым камням и свалилась бы обратно, если бы Рийк вовремя не ухватил меня за шиворот и последним рывком не выволок из воды.

Я долго кашляла, сплевывая мутную речную воду. Несмотря на жаркую погоду, никак не могла согреться, зуб на зуб не попадал. Оглядевшись и примерно сообразив, где находимся, я собралась обрадовать Рийка, что идти домой отсюда не менее двух часов и пора бы уже трогаться, так как скоро стемнеет.

— Прогулка получилась крайне познавательная. Но ты не находишь, что пора бы уже и честь знать?

Он не ответил, продолжая лежать в той же позе, какую принял, выбравшись на берег. Обеспокоенная, я подобралась ближе. Повязку его смыло, свежий шрам казался красной пиявкой, прилипшей к коже. Единственный глаз закатился под веко, губы были крепко сомкнуты, а пальцы впивались в землю.

Сначала я не поняла, что с ним. Испугавшись, что он наглотался воды, потрясла за плечи. Рийк изогнулся дугой и закричал. Да так, что я порядком струхнула. Но зато догадалась, что это приступ. Он рассказывал, что с ним такое бывает, и предупреждал, чтобы мы не боялись: для окружающих он не опасен, лишь для себя. Рийк бился о землю, а я размышляла, как все не вовремя происходит в этом мире. Потом мне стало стыдно, и я положила его голову себе на колени - всяко мягче, чем о камни затылком биться. У меня всё болело и ныло, особенно лицо — было ощущение, что по нему прошлись наждачкой. Правый глаз заплыл и практически ничего не видел. А Рийк всё кричал, да так жалобно и жутко...

Спустя пару часов, когда у меня затекло всё, что только можно, и я всерьез начала подумывать о быстром и безболезненном способе убийства или самоубийства, приступ наконец отступил. Рийк перестал кричать, дыхание его выровнялось. Опустив взгляд, я встретилась с его глазами. Они были больными и очень виноватыми.

— Все было так плохо?..

Я пожала плечами.

— Ну, скажем прямо, так себе денек.

— Мне очень жаль: доставил тебе столько проблем...

Он попытался подняться и тут же рухнул обратно. Освободившись от груза его головы, я принялась разминать задеревеневшие конечности.

— Ну да, я уже жалею, что вытащила тебя из того подвала. Ведь, если б не ты, я бы уже лежала тихим холодным трупиком на дне Навильо. А у трупов, как известно, никаких проблем нет.

— Если бы не я, ты бы не прыгнула.

— Прыгнула. Не до, так после того, что со мной сделал бы Кото. Так что на этот раз ты меня спас... Ладно, хватит трепаться! Нам давно пора домой.

Он снова попытался подняться, и на этот раз с моей помощью ему удалось принять вертикальное положение. Он даже сделал пару шагов, опираясь на меня, прежде чем снова завалиться.

— Нет, приятель, так мы и к завтрашнему вечеру не доберемся.

Он молчал, опустив голову.

— Давай, я сгоняю домой. И пришлю за тобой Тротто с телегой - он неплохо знает эти места.

— Ты права, я не в силах сейчас никуда идти.

— Ну, вот и хорошо, отдыхай. И не вздумай никуда отсюда деться!

Оторвав от низа рубашки лоскут, я повязала им голову Рийка - платок был безвозвратно утерян в пучине.

— Слушай, последний вопрос: у меня с лицом совсем беда? Я ощупала, но полную картину ущерба не получила.

Он неопределенно хмыкнул:

— Ну...

— Понятно. Дома мне точно крышка.

Я бежала, пока легкие не запылали, а затем, отдышавшись, понеслась снова. Думаю, уложилась в рекордно быстрый срок. Меня подгонял страх, что Рийка могут случайно обнаружить посторонние, или, не дай бог, хозяева решат прогуляться ночью по берегу Навильо. И хотя я понимала абсурдность подобных мыслей, успокоить сердце не могла.

Матушка встретила меня у ворот. Спросила, где Рийк, и облегченно выдохнула, когда, с трудом обуздав сбившееся дыхание, я рассказала о его местоположении. Она кликнула брата, и втроем мы споро впрягли Лючию в телегу. Я порывалась поехать с Тротто, но матушка объявила, что до Посвящения я еще раз выйду из дома только через ее труп. На такую жертву я пойти не могла.

Пока мы ждали Третьего, я со всеми подробностями рассказала о произошедшем.

Матушка была возмущена до глубины души.

— Какой ублюдок, простигосподи! Завтра же пожалуюсь на него хозяевам.

— Не надо! У Рийка что-то с руками было - думаю, он Кото обжег. Сам Кото про это ни за что не расскажет, но если пойдет разбирательство...

— Ладно-ладно, я поняла. Но неужели он так и будет ходить безнаказанным? А если еще делов наворотит?

— Не переживай: я шепну, кому надо, и его быстро отучат такими вещами заниматься.

— Веспа!

— Это будет гораздо действеннее, чем выволочка от хозяев, поверь.

Больше всего матушку расстраивало состояние моего лица. Я тоже, честно сказать, взглянув в зеркало, испытала шок. Всю правую сторону украшал иссиня-лиловый синяк, глаз заплыл окончательно. Несколько глубоких ссадин на щеке и носу дополняли картину. Матушка охала и ахала, рассматривая меня со всех сторон, и наконец изрекла:

— Ну что ж, от платья ты себя избавила. Если ты в таком виде в него вырядишься, будет не дань традициям, а прямая насмешка над ними.

Уже под утро вернулся Тротто. Я чуть не поседела, когда он зашел в комнату один. Брат поспешил меня успокоить:

— Спит он. Я его в телеге во дворе оставил - жалко будить было. Тем более что серьёзных ран у него нет, только синяки и царапины.

После его слов меня наконец отпустило. И я сполна ощутила, как вымоталась за этот чертов длинный вечер и ночь.


В день Посвящения я встала очень рано. Долго пыталась хоть как-то замаскировать красоту на лице, но под конец плюнула и стерла весь слой косметики, что успела наложить.

Обычно на церемонию посвящаемого ведут ближайшие родственники. Ведь это последний день, когда они просыпаются под одной крышей, последний день детства — тут и радость, и печаль, и надежды, и сожаления. Просить матушку о таком позоре я не могла, поэтому решила улизнуть из дома до ее пробуждения. Но стоило мне спуститься вниз, как стало ясно, что все мои старания вести себя как можно тише были напрасными. Почти вся семья была в сборе, разве что самых младших будить не стали. Рийк укачивал маленькую, а матушка и Тротто, торжественные и наряженные, готовились пойти со мной. Я так растрогалась, что чуть не разревелась.

Мы шли по утреннему праздничному городу. Эту особую атмосферу я помнила по прошлому году: тогда мы провожали Старшего. У него имелось приглашение от Дома агру, и в самой процедуре Выбора участвовать было не нужно, но остальной ритуал следовало пройти полностью.

Сердце Милана окружала высокая стена. Здесь заканчивался город людей и начинались владения хозяев. Некоторые из миин'ах, правда, предпочитали жить ближе к нам, в белых виллах, равномерно рассыпанных по аркху.

Если остальной город сильно изменился после Большой Беды: крупные дома сменили маленькие хозяйства с садами и огородами, улочки сузились — то за стеной хозяева постарались сохранить прежнее величие, перестраивая здания лишь изнутри. В обычное время пройти сюда могли только высшие и их слуги, имеющие специальное разрешение, но сейчас ворота были распахнуты настежь. Двое миин’ах, стоявшие поодаль, наблюдали за пестрой и гомонящей людской толпой с благожелательным равнодушием. На меня они, правда, покосились с подозрением: слишком уж не вписывался мой внешний вид в окружающую праздничную яркость, но задерживать не стали.

Сразу за воротами были расставлены столы с едой и напитками. Дальше для провожающих хода не было, и до конца Посвящения им предстояло оставаться здесь. Тротто обнял меня напоследок, шепнув в ухо, что желает мне вытащить белый камушек: ведь и кошке понятно, что ни к какой работе я пока не готова. Белый – отсрочка на год. Он означает, что ты уже взрослый, прошедший барьеры человек, но тебе дали возможность побездельничать и определиться. Говорили, что если сунуть нужному человеку достаточно крупную сумму, белый камушек тебе обеспечен, но может и так повезти.

Матушка была более категорична:

— Веспа, я надеюсь, что сегодня ты наконец станешь сознательной синьоритой, и я смогу гордиться тобой.

Она всхлипнула и промокнула глаза кончиком большого клетчатого платка.

Конечно, мы расставались не навсегда: при любом исходе я остаюсь в Милане. Мне не запрещено будет видеться с семьей, заходить к ним в гости, только вот ночевать под одной крышей нельзя. Сразу после ритуала посвященные должны собрать свои вещи и явиться в один из общих домов, а потом в течение недели нас определят с жильем — либо дадут старое и пустующее, либо выделят материалы на постройку нового.

Попрощавшись с родными, я присоединилась к толпе ровесников, ожидающих проводника. Разговаривать между собой запрещалось, поэтому, видя знакомых, я могла лишь кивать им в знак приветствия. Нас было много, тысяча или даже больше. Здесь я чувствовала себя еще нелепее — посреди праздничных платьев, накрашенных лиц и шикарных причесок.

— Приветствую вас, желаю всем удачи и правильного Выбора!

Один из миин’ах в красно-оранжевом одеянии приблизился к нам с этими словами. Он говорил мягким негромким голосом, но все присутствующие слышали каждое его слово.

— Думаю, все вы знаете, что сейчас будет происходить. И все же я повторю правила Посвящения. Вам необходимо преодолеть два барьера: барьер разума и барьер плоти. После этого вы попадете на площадь Дуомо, где братья и сестры из моего Дома помогут Выбору осуществиться. Если у вас есть приглашение от Дома Агру или Дома Гельма, вам нужно подойти к их представителям, которые будут находится на площади. До окончания обряда вы должны хранить молчание. А теперь следуйте за мной!

Он двинулся вперед, и вся наша толпа за ним. Никакой суеты и давки не было, полная тишина давила на уши. Мне казалось, что я осталась наедине с собой, а все прочие — лишь декорации, куклы, призванные подчеркнуть мое одиночество.

Мы достаточно долго и быстро шли по широкой улице. Затем движение замедлилось, а потом почти сошло на нет. Видимо, шествие приблизилось к первому барьеру. Из своих задних рядов я не сразу увидела синюю сверкающую паутину, натянутую меж домов. Проходить сквозь нее нужно было строго по одному. Эта завеса отсеивала безумцев, которые преодолеть ее не способны. Обычно таких немного. Выявив, их исследовали и, если признавали опасными, отправляли на Черный остров. В противном случае разрешали жить где-нибудь в пригородах, рядом с Сетью.

Я не боялась: уверенность в собственном душевном здравии была стопроцентной. А вот незнакомый парень, шедший рядом со мной, заметно нервничал. У него дрожали руки, а лоб и виски блестели от пота. У барьера он оказался как раз передо мной.

Четверо хозяев стояли у края паутины. Рядом — парень и девушка. Парень мерно раскачивался из стороны в сторону с бессмысленной улыбкой, а девушка рыдала навзрыд.

Вот сквозь завесу прошел Джузеппе. Я хорошо его знала: мы были соседями и учились у одного господина–наставника. Легкая рябь пробежала по паутине, и он уже с другой стороны, улыбается облегченно и радостно.

Настала очередь дрожащего паренька. Он судорожно сглотнул и сделал шаг вперед. Завеса вспыхнула алым, и его отбросило прочь. Один из миин’ах двинулся в его сторону. Несчастный парень поднялся на ноги, его шатало. Он кинулся на барьер еще раз, и его снова отшвырнуло.

— Это невозможно! Вы слышите?.. У меня приглашение из Дома Гельма, вот!

Он тряс какой-то бумажкой перед лицом подошедшего хозяина. Тот положил ему руку на плечо, и парень обмяк и успокоился. Мне очень хотелось посмотреть, что будет дальше, но меня настойчиво подталкивали в спину. Пришлось шагнуть вперед...

Когда я пересекала барьер, испытала странное ощущение: словно меня окатили ледяной водой, только не снаружи, а изнутри. Но я и испугаться не успела, как оказалась за ним.

Когда прошли все (кроме забракованных), проводник повел нас дальше. Трудностей больше не предвиделось, все заметно оживились. Барьер плоти не отсевал никого, он лишь снимал блок, наложенный при рождении и запрещающий гормонам воздействовать на наше поведение. После его пересечения в нас должны были проснутся бурные и до того неведомые желания. Именно поэтому женщины, прошедшие Посвящение и не ставшие матушками, проходили обязательную стерилизацию в течении нескольких дней после ритуала.

Завеса отливала красным, и шли мы сквозь нее всей толпой. На этот раз я почувствовала еще меньше: на мгновение пахнуло свежими травами, и всё. Мир не засиял новыми красками, парни, идущие рядом, не стали резко привлекательными. Говорят, эффект от блока спадает не сразу, так что, подождем.

Площадь Дуомо поражала воображение. Особенно здание посредине, когда-то бывшее собором, а теперь служившее местом решения важнейших вопросов. По слухам, там же находились врата в другие аркхи. Удивительно, что построили здание не хозяева, а люди, задолго до Большой Беды. Может, прежде люди были иными, чем сейчас — могущественными и мудрыми?

Перед бывшим собором раскинулся помост, на котором под бархатным навесом сидели семеро из Совета - древние старики, седые и величественные. Элита из элит – корни великого древа Дома миин’ах. Справа от них на помосте пониже и попроще видны были накидки, полностью скрывавшие представителей Дома агру, которые страсть как не любили яркий солнечный свет. Там же мелькали пепельные шевелюры гельма. К этому помосту спешили приглашенные счастливчики, для которых Посвящение уже завершено. От последнего этапа – Выбора, они избавлены.

Всю левую часть площади заполняли люди. Главы гильдий и сообществ ждали неофитов и своих будущих учеников под разноцветными флагами. К ним нужно было идти, вытянув камешек нужного цвета.

Я неплохо знала значения цветов и символов, которые можно вытащить. Синий — мастеровые люди: если молоток — то плотник, клещи — кузнец, и так далее. Желтый — слуги. Зеленый — фермеры и земледельцы. Красный — сфера развлечений. Тут можно было стать и трактирщиком — если кружка, и артистом — маска, и работницей в доме удовольствий — птичье перо. Голубой — господа-воспитатели, господа-наставники и врачи. Розовый — матушки. В среднем такой доставала каждая пятая девушка. Серый — уборщики, золотари и мусорщики. Фиолетовый — торговцы. Ну, а про белый камушек я уже говорила.

Посередине площади на равном расстоянии друг от друга стояли миин’ах. Их глаза были завязаны, яркие волосы факелами пылали в людской толпе. Именно к ним подходили посвящаемые и отходили, сжимая в ладонях заветный кругляшок. Я почувствовала, что точно знаю, к которому из них следует подойти мне.

Это был совсем юный хозяин, хотя впечатление могло обмануть: годы для каждого Дома текут по-разному и отлично от людей. Дождавшись, пока девушка передо мной получила свой розовый камушек и отошла, приплясывая от радости, я приблизилась. Высший выглядел порядком уставшим.

Со словами: «Прими ниспосланное достойно, человек» он накрыл мою вытянутую руку своей. Сначала ничего не происходило. Я даже забеспокоилась: вдруг что-то пошло не так? У других все заканчивалось очень быстро. Но вот я ощутила тяжесть в ладони и сжала кулак. Мне не хотелось сразу увидеть свою судьбу — я отчаянно трусила. Отойдя в сторону, присела в тени дома и сделала пару глубоких вдохов. Тянуть дальше было бессмысленно, и я разжала ладонь.

Камень был абсолютно черным. Что за бессмыслица? Может, появилась новая сфера работы, еще неизвестная мне? Я вгляделась в флаги: нет, все знакомые и ни одного черного среди них не видно. Может, камушек синий, но просто очень-очень темный? Я перевернула его и наткнулась на золотую гравировку. Знак, который тоже видела впервые: крест в круге, а посередине глаз. Мастерски нарисованный, совсем живой, он смотрел на меня пристально и сурово.

Я повертела камушек в руке. Что делать дальше, было абсолютно непонятно...

Продолжайте с того же места

Войдите или создайте аккаунт, чтобы сохранять прогресс и возвращаться к начатым книгам на любом устройстве.

Войти и сохранить место Можно просто читать дальше — бесплатные главы открыты без входа.
←
0%
→