Глава 2. Пятидесятый этаж
Испуганная, раздавленная, она продиктовала номер. Голос срывался, цифры путались, и один раз ей пришлось начать сначала. Марк молча вбивал их в телефон, и от этого молчания становилось только хуже.
Как только его пальцы разжались, Алиса вырвала руку. На запястье осталось красное пятно в форме его ладони. Она не стала ничего говорить, ни «простите», ни «до свидания». Она просто бросилась к выходу, лавируя между гостями, спотыкаясь, задыхаясь, и ей казалось, что весь зал смотрит ей в спину.
У самых дверей её догнала Лена.
— Алиса! Алиса, стой! — она схватила её за локоть, но Алиса вырвалась. — Что случилось? Я видела, этот придурок…
— Потом, — выдавила Алиса, не оборачиваясь. — Пожалуйста, потом.
Она выбежала на улицу, в холодный вечерний воздух, и только там, прислонившись к стене, позволила себе разрыдаться по-настоящему.
Марк остался стоять посреди зала, в окружении любопытных, но молчаливых сотрудников, с мокрым пятном на груди и странным, неприятным чувством, которому он пока не мог подобрать названия. Он смотрел на дверь, за которой скрылась хрупкая фигурка с каштановыми волосами, и его челюсть была сжата так, что побелели скулы.
— Чего уставились? — рявкнул он на ближайшего из зевак, и тот поспешно отвёл глаза.
Вечеринка продолжилась. Но разговоры в тот вечер были только об одном.
Дома она проплакала всю ночь.
Сначала Алиса сидела на краю кровати прямо в пальто, не снимая даже туфель, и тупо смотрела на красное пятно на запястье. Оно уже начинало темнеть, обещая к утру превратиться в синяк. Потом стянула очки, и мир расплылся мягкими пятнами. Так было легче. Так не нужно было видеть собственное отражение в тёмном окне: растрёпанные каштановые волосы, выбившиеся из пучка, опухшие глаза, мокрые щёки.
Она была унижена, растоптана. Она прокручивала в голове один и тот же кадр: оранжевое пятно на белоснежной рубашке, золотые глаза, горящие бешенством, и это слово, брошенное ей в лицо при всех. «Слепая». Слово было несправедливым, но почему-то именно оно било больнее всего. Потому что Алиса действительно прятала глаза от мира. Просто не так, как он подумал.
Она ругала себя за неуклюжесть. За то, что не смотрела под ноги. За то, что вообще осталась на этой проклятой вечеринке. За то, что заплакала при всех, как маленькая. «Сопли подбери». Она повторяла эту фразу вслух, шёпотом, снова и снова, пока слова не потеряли смысл и не превратились в бессвязный шум.
Утром она позвонила Петру Аркадьевичу и сказалась больной. Он ответил что-то радостное про вчерашний успех, про предложения от трёх департаментов, про то, что «вас теперь ищут», и Алиса, не дослушав, поблагодарила и положила трубку. Успех казался чужим, будто случился с другим человеком в другой жизни.
Через час пришло сообщение от Лены: «Ты как? Я тебя вчера не догнала. Этот козёл тебя обидел? Скажи только слово, я его порву. Ну, то есть, я, конечно, боюсь его до дрожи, но я готова».
Алиса смотрела на это сообщение долго, потом набрала: «Всё в порядке. Спасибо. Я просто устала».
Лена ответила мгновенно: «Враньё. Но ладно. Я принесу тебе круассаны в понедельник».
Первый день она не отходила от телефона, вздрагивая от каждого уведомления. Юрист. Он сказал: «Мой юрист с тобой свяжется». Значит, придёт письмо. Или звонок. Или повестка. Она представляла суммы: сначала разумные, потом нелепые, потом такие, что их не выплатить за всю жизнь. Она открыла банковское приложение, посмотрела на цифры накоплений и закрыла, не досмотрев. Она копила на первый взнос за собственную крошечную квартиру. Пять лет. Пять лет экономии на всём.
Второй день тоже прошёл в тревожном оцепенении. Она заставила себя поесть, помыла посуду, перебрала книги на полке, поправила шторы. Постепенно, как это бывает у людей, привыкших жить в тишине, острота страха стала притупляться. Может быть, он забыл. Может быть, ему просто не до неё. Может быть, это кошмар, который развеется сам, если не думать о нём.
Она даже позвонила тёте Зине — вернее, тётя Зина позвонила ей сама, потому что Алиса не вышла на работу, а тётя Зина за двадцать лет научилась замечать такие вещи.
— Ты чего дома сидишь, деточка? — спросила она в трубку, и за её голосом слышалось шарканье швабры. — Заболела?
— Немного, — соврала Алиса. — Горло.
— Горло у неё, — проворчала тётя Зина. — Я тебе молока с мёдом привезти не могу, я на смене, но ты мне обещай, что поешь. Слышишь? Нельзя так с собой.
— Обещаю, — тихо сказала Алиса, и почему-то от этих простых слов на глаза навернулись слёзы.
На исходе второго дня она уже начала забывать о нём.
Именно в этот момент раздался звонок.
Незнакомый номер. Экран светился в полумраке комнаты, и Алиса смотрела на него, как на змею, свернувшуюся на столе. Один гудок. Второй. Третий. Рука сама потянулась к телефону, потому что прятаться было бессмысленно.
— Алло? — голос её был тихим и хриплым, словно она не разговаривала целую вечность.
— Это Алиса Виноградова? — голос в трубке был низким, с хрипотцой и властными нотками. Даже через телефон чувствовались невероятная харизма и сила. Не такой яростный, как у того, вчерашнего, но намного опаснее: этот голос не кричал, потому что ему не нужно было кричать.
— Д-да…
— Это Виктор Волков. Отец того придурка, которому ты залила костюм соком.
У Алисы внутри всё похолодело. Она вцепилась в край стола, чтобы не упасть.
— Я… я компенсирую… у меня не так много… — слова сыпались из неё неровно, одно за другим. — Я могу в рассрочку. Я понимаю, что это очень дорогой костюм, но если вы дадите мне время…
— Заткнись, — спокойно, но веско оборвал он. Она замолчала на полуслове.
— Завтра в 10:00. Центральный офис «Volkov Group». Пропуск будет на ресепшене. Опаздывать не советую.
В трубке раздались гудки. Алиса сидела, глядя в стену. Это конец. Они засудят её. Посадят в тюрьму. Она читала где-то, что за порчу имущества в особо крупном размере… Нет. Нет, это глупо. Но почему тогда не юрист? Почему сам отец? Зачем ей приезжать лично?
Она позвонила Лене.
— Он сказал приехать? — Лена ахнула. — Алис, это же… это же Волков-старший. Ты понимаешь? Это не просто какой-то там партнёр. Это Волков. Он же… он же как ураган. Про него говорят, что он скупил половину города и даже не заметил.
— Мне страшно, — прошептала Алиса.
— Ещё бы! — Лена помолчала. — Слушай. Надень что-нибудь строгое. И не плачь. Ты имеешь право не плакать. И если что — звони мне. Я буду ждать у телефона.
Ночью она не спала вовсе. Лежала, глядя в потолок, и мысленно писала завещание. Смешное, нелепое: фикус в переговорной, шоколадки для тёти Зины и несколько книг. Больше ей, по сути, нечего было завещать.
На следующее утро она долго стояла перед шкафом. Выбирать было не из чего: у неё не было привычки покупать одежду, на которую смотрят. Наконец она надела самое строгое платье из всех, что у неё были: чёрное, до колен, с глухим воротом. Платье для похорон, подумала она, и сама испугалась этой мысли. Волосы стянула так туго, что заболела голова. Очки поправила три раза.
В метро ей казалось, что люди смотрят на неё. В переходе она едва не повернула обратно. Но ноги, привыкшие выполнять то, что положено, сами донесли её до нужной станции, а потом и до нужной улицы.
Здание «Volkov Group» она увидела издалека. Небоскрёб из стекла и стали пронзал облака, как клинок. Его сверкающие грани отражали утреннее небо, а у подножия кипела человеческая река: курьеры, менеджеры, охранники в одинаковых костюмах. Алиса остановилась у входа, втянула голову в плечи и, трясясь как осиновый лист, шагнула в вертящиеся двери.
Внутри было холодно и пахло дорогим полиролем. Вестибюль высотой в три этажа, мраморный пол, в котором отражались лампы. Алиса почувствовала себя крошечной, как мышь на полу кафедрального собора.
Девушка на ресепшене, яркая блондинка с идеальным макияжем и губами цвета спелой вишни, смерила Алису презрительным взглядом сверху вниз. Задержалась на глухом вороте. Скользнула по очкам. Едва заметно поморщилась.
— Вам куда? — спросила она тоном, каким спрашивают у нищих.
— Мне… мне назначено. В десять. Виноградова Алиса.
Блондинка нехотя щёлкнула клавишами. Алиса видела, как скучающее выражение на её лице сменилось недоумением. Потом брови удивлённо поползли вверх. Девушка сверилась с монитором ещё раз, словно не веря собственным глазам, посмотрела на Алису уже совсем другим взглядом и молча выдала пропуск. Пластиковая карточка была чёрной, без имени. Цифры на ней складывались в один номер этажа. Последний. Пятидесятый.
— Лифт слева, — сказала блондинка, и в её голосе вдруг появилась осторожность.
Рядом с лифтом стоял охранник, пожилой мужчина с усталым лицом и добрыми глазами. Он посмотрел на пропуск Алисы, потом на неё саму, и вдруг подмигнул.
— Не бойтесь, — сказал он негромко. — На пятьдесят первом этаже никто не кусается. Ну, почти.
Алиса слабо улыбнулась ему — впервые за два дня — и шагнула в лифт.
Лифт был стеклянным. Он нёс её вверх, и город под ногами уменьшался, превращаясь в игрушечную карту. Алиса вцепилась в поручень. Она не боялась высоты, но с каждым этажом паника нарастала, поднималась откуда-то из живота, холодная и липкая. Двадцатый. Тридцатый. Сороковой. Она считала, чтобы не думать. Считать она умела лучше всего на свете.
Двери открылись с мягким звоном.
Приёмная была отделана чёрным мрамором с тонкими золотыми прожилками. Здесь было так тихо, что Алиса слышала собственное сердцебиение. Тяжёлые шторы, строгая мебель, ни одной лишней детали, и ни одного живого цветка. За массивным столом сидела секретарша, строгая женщина в очках, с безупречно прямой спиной, и Алиса вдруг подумала, что в такой приёмной даже воздух должен спрашивать разрешения.
Секретарша подняла глаза. Взгляд у неё был быстрым и цепким, как у человека, привыкшего одним взглядом решать, кого пускать, а кого нет. Она молча окинула Алису с головы до ног, чуть задержавшись на пропуске в её руке, и кивнула в сторону массивных дубовых дверей в конце приёмной.
— Проходите, — сказала она. — Вас ждут.
Вас ждут. Эти два слова прозвучали так, будто Алису вели на эшафот.
Она медленно подошла к дверям. Ладонь, лежавшая на тёмной латунной ручке, была мокрой. Алиса сделала вдох. Выдох. Вспомнила, как стояла на сцене, как заговорила и как зал затих. «Ты можешь, — сказала она себе. — Ты уже делала невозможное».
Она толкнула дверь.
Кабинет был огромен, как бальный зал. Панорамные окна от пола до потолка открывали вид на весь город, на серые ленты дорог, на реку, которая отсюда казалась блестящей ниткой. Утреннее солнце заливало комнату золотистым светом, и в нём плавали мелкие пылинки. Тёмное дерево, кожа, сталь. В глубине стоял стол, такой огромный, что за ним без труда поместилась бы целая рабочая группа.
Но всё её внимание было приковано к мужчине, стоявшему спиной к ней у окна.
Виктор Волков.
Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на город так, как смотрят на собственные владения. Алиса не видела его лица, но уже по одной этой спине поняла, кто перед ней, и почему вчера ночью, пока её тошнило от страха, она не смогла ни на секунду выбросить из головы его голос.
Он был больше, чем его сын. Массивнее, шире в плечах, выше. Это был настоящий гигант. Даже сквозь идеально сшитый чёрный костюм было видно, что его тело — гора мышц, покрытых слоем силы, из-за чего он казался ещё более мощным и солидным. Он не был худ и не скрывал этого: в нём чувствовалась тяжесть человека, который привык, что земля прогибается под его шагом.
Он медленно повернулся.
Короткий ёжик седых волос. Стальной взгляд. Лицо с резкими, словно высеченными из камня чертами, с глубокими складками у рта и тёмными бровями, совсем не тронутыми сединой. Возраст только добавил его лицу мужественности. И глаза. Золотые. Такие же, как у сына, но глубже, тяжелее, с искрами животной ярости и… чего-то ещё. Чего-то, от чего у Алисы пересохло во рту и она не смогла бы назвать это словом, даже если бы очень захотела.
Он был хищником. Вожаком стаи. И сейчас этот вожак смотрел на неё, на маленькую дрожащую мышь, застывшую у дверей.
— Ну, здравствуй, маленькая вредительница, — пророкотал он, и его голос, казалось, вибрировал в воздухе.