Глава 3. Папочка решит
Он не спеша пошёл к ней. Не прямо, а по дуге, обходя её, как обходят выставленный на аукционе лот. Алиса стояла не двигаясь, боясь даже повернуть голову. Она чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, неторопливый, оценивающий. Он разглядывал её, как дорогую вещь, и от этого взгляда ей хотелось одновременно сжаться и выпрямиться.
— Здравствуйте… — пролепетала Алиса. Голос подвёл её, сорвавшись на последнем слоге. — Я пришла извиниться… за костюм. Я могу выплатить…
— Костюм? — он хмыкнул, остановившись вплотную.
От него пахло терпким парфюмом, кожей и невероятной властью. Это был совсем не тот запах, что у сына: ни коньяка, ни сандала. Что-то более тёмное, более глубокое, как лес после дождя. Алиса заметила, что дышит чаще, чем нужно, и заставила себя сделать вдох поглубже.
— Забудь про грёбаный костюм.
Он сделал шаг к ней, и она инстинктивно отступила. Ещё шаг, и снова шаг назад. Каблуки туфель стукнули по паркету, и вскоре Алиса почувствовала, как её спина упирается в твёрдый край. Огромный стол. Дальше отступать было некуда.
— Я смотрел записи с камер, — продолжил он, медленно, не отводя от неё взгляда, снимая пиджак и небрежно бросая его на спинку кресла.
Снятый пиджак открыл рубашку, плотно обтянувшую широкую грудь и плечи, и Алиса поспешно отвела глаза. Но не успела: она всё равно заметила, как ткань натягивается на его теле, как тяжело и ровно он дышит.
— Видел, как мой щенок на тебя орал.
В его голосе был металл. Тот самый, что бывает в клинках, когда по ним ведут пальцем. Алиса поняла, что гнев в этом кабинете направлен не на неё. И сразу же испугалась: она не знала, что пугает её сильнее.
— Он не прав.
Голос стал тише, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике.
— Ты понравилась мне. Очень.
Алиса широко распахнула глаза. Очки съехали на кончик носа, и она не посмела их поправить.
— Что?..
— Что слышала, — Виктор навис над ней.
Он оказался так близко, что Алиса почувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань платья. Он был повсюду. Заполнял собой всё пространство, весь воздух кабинета, всё поле зрения, и она вдруг ясно поняла, что не может ни отодвинуться, ни убежать. Его живот, твёрдый, но округлый, почти касался её груди. Алиса задержала дыхание.
— Я, блять, не привык повторять дважды, — произнёс он негромко. — Ты дрожишь. Это мило.
Она хотела возразить, что вовсе не дрожит, что это просто холод, просто кондиционер, просто что угодно. Но колени подводили её, и слова застряли в горле.
Виктор вдруг резко, по-хозяйски, подхватил её за талию, так легко, словно она ничего не весила, и усадил на край своего огромного стола. Бумаги с шуршанием слетели на пол, и несколько листов, медленно планируя, легли на паркет у его ног. Алиса взвизгнула от неожиданности, вцепившись в его рукава.
— Тише, тише, — усмехнулся он, но улыбка вышла звериным оскалом, от которого у неё внутри всё поджалось. — Папочка просто хочет посмотреть на тебя поближе, Солнышко
Слово обожгло её. Она никогда не слышала, чтобы кто-то так говорил: с такой лёгкостью, с такой уверенностью, будто это было естественно. Будто так и надо. Щёки вспыхнули. Алиса отвела взгляд, но он поймал её подбородок двумя пальцами и мягко, настойчиво вернул лицо к себе.
Он раздвинул её колени и встал между них, прижимаясь к ней своим телом. Она чувствовала жар, исходящий от него, его силу, горячую и тяжёлую, как нагретый солнцем камень. Алиса не знала, куда деть руки. Они всё ещё лежали на его рукавах, и она не понимала, держится она за него или пытается оттолкнуть.
— … пожалуйста...погладьте меня— прошептала она, чувствуя, как краснеет до самых ушей. Искренне хотелось этого
— Конечно,Солнышко, как пожелаешь всë для тебя— прошептал он, наклоняясь к её лицу. Его рука начала гладить еë макушку
Его губы коснулись её щеки. Нежно. Почти невесомо. Это так контрастировало с его грубостью, с рокотом голоса и тяжестью рук, что Алиса растерялась окончательно. Она ждала боли. Ждала грубости, нажима, того, что, как она всю жизнь думала, и бывает у таких мужчин. А получила прикосновение, от которого по коже побежали мурашки.
Он медленно прошёлся губами по линии её скулы. Потом поцеловал в висок. Потом в уголок глаза, где как раз собиралась непрошеная слеза, и стёр её губами. Алиса зажмурилась. Очки окончательно съехали, и он, не говоря ни слова, снял их и аккуратно положил на стол рядом с ней, словно хрупкую вещь.
— Без них лучше, — тихо сказал он.
Броня была снята. Алиса почувствовала себя беззащитной, как улитка, у которой отняли раковину. Серые глаза, теперь ничем не прикрытые, смотрели на него растерянно и испуганно.
Затем его руки, огромные и смуглые, накрыли её ледяные ладони. Они были так велики, что полностью скрыли их, и от тепла его кожи пальцы начали понемногу отогреваться.
— Дрожишь… — констатировал он. — Страшно?
— Да…немного — честно выдохнула она. Врать этому человеку не получалось.
— Это хорошо. Страх возбуждает, но я не хочу чтобы ты боялась меня солнце— он провёл носом по её шее, глубоко вдыхая. — Пахнешь ванилью и шоколадом белым ммм. Мой сын — идиот, раз не разглядел это сокровище. Нахуй тебе это недозрелое яблоко, если есть добротная и дорогая яблоня ммм? Солнышко?
Её дыхание сбилось. Она слышала, как гулко и часто колотится собственное сердце, и боялась, что он тоже его слышит.
Он начал осыпать поцелуями её шею, ключицы, там, где позволял глухой ворот, затем руки, одну за другой, каждый палец. Его губы были горячими, а прикосновения одновременно властными и удивительно бережными. Так могут касаться только те, кто привык брать и при этом знает цену тому, что берёт. Алиса зажмурилась крепче, не понимая, что происходит с ней самой. Она боялась его, и одновременно не хотела, чтобы это заканчивалось. Эта мысль ужасала её сильнее всего.
Его губы слегка коснулись её губ, дразня, не углубляя поцелуй. Тёплое дыхание смешалось с её дыханием. Алиса потянулась сильнее хотелось ей углубить его.
— Какая же ты голодная… на ласку, — прошептал он ей в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Мужика у тебя нет. Я вижу. Вся сжимаешься, как цветок на морозе.
Это было так точно и так унизительно, что она вспыхнула.
— Вы… вы не должны… — пробормотала она, чувствуя, как от его грязных слов внутри что-то предательски сжимается.
— Я никому ничего не должен, — прошептал он, легонько прикусывая мочку её уха. — Я всё в этом мире беру сам. И тебя возьму.
После этих слов в кабинете повисла тишина. Не напряжённая, а густая, горячая, как воздух перед грозой. За окном ползли облака, и их тени медленно скользили по паркету. Где-то далеко, за дверями, звонил телефон. Никто не брал трубку.
Он снова чмокнул её в губы, потом в нос, потом в ладонь. Это было почти смешно, по-мальчишески, и это сбивало с толку больше любой угрозы. Он шутил, низко, вполголоса, и шутки его были такими, что Алиса не знала, куда деться: о том, как она будет сидеть в его кабинете на совещаниях без трусиков, и как весь совет директоров будет гадать, почему у их главы такое благодушное настроение. Он говорил это с абсолютно серьёзным лицом, поглаживая её дрожащие пальцы, и от его слов, от нежности его прикосновений и бесстыдства его речи у неё кружилась голова.
Алиса трепетала. От стыда. От непонятного, пугающего её самой возбуждения. Ей казалось, что она сходит с ума, что всё это происходит не с ней, что вот сейчас она проснётся у себя на пятом этаже под гул старого холодильника.
Но она не просыпалась.
И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась.
— Отец, я взял документы по слиянию, — на пороге стоял Марк.
Он вошёл, не постучав, как входил всюду, уверенный, что любая дверь в этом здании открывается для него. В руке он держал плотную чёрную папку. На нём был новый костюм, и Алиса безотчётно подумала, что тот, залитый соком, наверное, давно уже в химчистке или на помойке.
Марк замер на пороге.
Он увидел картину целиком. Его отец, огромный, нависающий над испуганной Алисой. Она, сидящая на краю стола, без очков, с растрёпанными, выбившимися из пучка каштановыми прядями. Её раскрасневшееся лицо и губы, тронутые поцелуями. И руки Виктора на её талии, лежащие по-хозяйски, так, словно они всегда там лежали.
Папка выпала у него из рук и глухо стукнулась об пол. Бумаги выскользнули наружу веером.
— Какого хрена?! — рявкнул Марк, его золотые глаза вспыхнули ревностью и замешательством. Он сам не понял, откуда взялась эта ревность, и от этого злился ещё сильнее. — Это же та самая идиотка!
Алиса сжалась. Она хотела спрыгнуть со стола, закрыться руками, исчезнуть, но Виктор не позволил ей даже пошевелиться.
Он лениво, не оборачиваясь к сыну, поправил край юбки Алисы, скользнув пальцами по колену, и только потом медленно повернул голову. Этот жест, неспешный и демонстративный, был страшнее любого крика. В его взгляде был не просто гнев, а всепоглощающее собственничество, тяжёлое и абсолютное, как закон природы.
— Закрой дверь, — произнёс он ледяным голосом, который, казалось, заморозил воздух в кабинете. — С той стороны.
Марк сжал кулаки. Костяшки побелели.
— Это моя…
— Она — моя, — прорычал Виктор тоном, не допускающим возражений.
Слова упали, как камни в колодец, и в кабинете стало так тихо, что слышалось гудение кондиционера.
— Выйди вон. И если ты, щенок, ещё раз повысишь на неё голос или подойдёшь ближе, чем на десять метров, я лишу тебя наследства и устрою тебя грузчиком на самый грязный склад, где твой Brioni придётся выбросить на помойку. Ты меня понял?
Марк побагровел. Вены на его шее вздулись. Он смотрел то на отца, то на бледную, дрожащую Алису, и золотые глаза его метались от одного к другой. Он хотел что-то сказать, он действительно хотел, но слова не складывались. В нём боролись ярость, обида и что-то ещё, чему он по-прежнему не мог подобрать названия. Унижение и осознание собственного бессилия перед отцом исказили его красивое лицо.
Он был наследником империи. Он привык к тому, что его боятся. И он впервые в жизни не имел ни малейшего представления, что делать, когда боятся не тебя.
Не сказав больше ни слова, Марк развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь. Эхо удара прокатилось по приёмной, и секретарша за своим столом, должно быть, даже не подняла головы: в этом доме привыкли и не к таким звукам.
Тишина повисла в кабинете. Алиса боялась дышать.
— Прости, моя хорошая, — неожиданно мягко произнёс Виктор.
Алиса вздрогнула от этого контраста. Секунду назад в его голосе звенел лёд, а теперь он говорил так, как говорят с испуганным зверьком, и непонятно было, что из этого настоящее.
Он прижал её к себе, теперь уже в настоящих объятиях, обхватывая всю её хрупкую фигурку. Её лицо уткнулось ему в грудь, в рубашку, пахнущую кожей и терпким парфюмом, и сквозь ткань она слышала, как ровно, мощно бьётся его сердце. Он держал её крепко, но не больно. Алиса неожиданно поняла, что дрожь, которая сотрясала её всё это время, начинает утихать.
— Больше этот идиот тебя не тронет, — сказал он ей в макушку. — Никто не тронет. Ты теперь под моей защитой.
Он чуть отстранился и обхватил её лицо ладонями, заставляя смотреть в свои бездонные золотые глаза. Они были так близко, что она видела в них своё отражение: бледное, растерянное, с огромными серыми глазами, в которых больше не было стёкол, чтобы за ними спрятаться.
Алиса видела в этих глазах не только похоть и тьму. Она видела опасное, всепоглощающее чувство собственничества, которое пугало её больше, чем грубость его сына. Крики можно пережить. От крика можно убежать. А от этого взгляда, спокойного и уверенного, убежать было невозможно, потому что он уже решил, и всё остальное в этом мире должно было просто с этим согласиться.
— А теперь, — прошептал он, облизнув губы, и поцеловал её в лоб, — повторим то, на чём нас прервали. Только в этот раз…
Он снял её со стола, и ноги Алисы на мгновение коснулись пола, но не удержали. Он усадил её обратно на край, раздвигая свои ноги и притягивая её к себе, так что теперь она была окружена им со всех сторон: его руками, его теплом, его запахом.
— …ты сядешь ко мне на колени.