— Ты как, жива? — поинтересовался мужчина.
На нём было красивое, дорогое пальто тёмно‑синего цвета — короткое, явно сшитое на заказ, идеально облегавшее его фигуру. Светлые брюки подчёркивали тренированные мышцы ног, а светлая рубашка голубоватого оттенка довершала образ человека не просто обеспеченного, но обладавшего тонким вкусом. Широкие, мускулистые плечи, высокий рост, возраст — за сорок. Лёгкая щетина с едва заметной сединой, густые тёмные волосы, убранные назад. Высокие острые скулы, пухлые губы, чёткий «мужской» подбородок — профиль будто сошёл с античной монеты. Зелёные глаза — такие же, как у Тани, только в её зелёных радужках, унаследованных от мамы и деда, таилась золотистая крапинка, словно крошечные искры.
«У него наверняка пресс с кубиками, — пронеслось у Тани в голове. — Он идеален. Я его уже люблю. Так вот ты какой, мой мужчина».
— Здравствуй, Танечка! — раздался знакомый голос Степаниды Васильевны, разом выдернув Таню из плена романтического оцепенения.
Со Степанидой Васильевной Таня познакомилась в собачьем приюте. По выходным она приходила туда волонтёром: убирала вольеры, выгуливала собак, иногда помогала с кормом или оплачивала часть коммунальных расходов. Они со Степанидой Васильевной любили вместе ходить в лес, выгуливая подопечных, и болтать обо всём на свете — о природе, о характерах собак, о том, как каждый из них по‑своему ищет своё место в мире. Время от времени Степанида Васильевна будто невзначай заводила разговор о своём сыне Саше, сокрушаясь, как ему не повезло с женой. Она даже приглашала Таню устроиться бухгалтером в фирму сына. Таня отправила резюме, но получила вежливый отказ. Это сильно возмутило Степаниду Васильевну, однако дальше возмущения дело не пошло.
«Степанида Васильевна, надо было фото сына показать, — с досадой подумала Таня. — Я бы давно взяла фирму твоего сына на абордаж!»
— О‑о‑о, это вы… Как вы тут оказались? — только и смогла вымолвить Таня. В голове роилось столько мыслей, что они сталкивались друг с другом, мешая собраться. «Как от него вкусно пахнет — настоящим мужчиной, дорогим парфюмом… Он так близко. Что он делает? Так нежно берёт мою ногу… Меня это заводит». Грудь будто налилась волнением, внизу живота всё сжалось. Рядом — его беременная жена, дочь, мама… А он так бережно водит пальцами по её лодыжке, и дыхание у неё становится глубже, и, кажется, у него тоже.
— Танечка, мы тут с семьёй решили сходить в Океанариум. Смотрю, ты бегаешь кругами, от молодого человека прячешься, выход ищешь, — спокойно продолжала Степанида Васильевна, пока её сын аккуратно снимал с Тани сапог и осматривал повреждённую ногу.
«Боже, они всё видели?! Я сейчас умру от стыда!» — пронеслось в голове у Тани. Ей вдруг отчаянно захотелось обладать суперспособностью — хотя бы телепортацией, а на худой конец — стать невидимкой.
— Это было нечто, — усмехнулся Саша, и в его голосе слышался искренний смех. — Я давно так не смеялся. Ты как суслик на четвереньках ползала, из‑за машин выглядывала…
Он продолжал осторожно ощупывать её сустав, и от этих прикосновений Таня впервые в жизни почувствовала настоящее волнение — странное, острое, пугающее и манящее одновременно. «И больно, и приятно… Божечки, только не останавливайся. Увези меня куда‑нибудь в тёмный переулок… Если мы тут останемся, нас могут привлечь за неподобающее поведение. Ещё не хватало в СИЗО оказаться. Даже для меня это чересчур — для одного дня».
— Таня, смотри на меня, — тихо, но твёрдо произнёс Саша и нежно обхватил ладонями её лицо. Взгляд у него был такой, каким мужчина смотрит перед тем, как поцеловать: сосредоточенный, глубокий, будто весь мир сузился до её глаз.
— Ты меня хорошо видишь?
Таня кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Одной ладонью он бережно придерживал её голову, пальцы едва ощутимо касались шеи, скользя по коже так, что это оставалось незаметным для окружающих, но отзывалось внутри Тани дрожью. Другой рукой он плавно водил перед её лицом, проверяя реакцию. Она следила взглядом за движением его руки.
— Перелома нет, — наконец заключил он. — Вывих сустава. Возможно, небольшое сотрясение мозга. И,
вероятно, трещина в грудной клетке — надо проверить. Есть кому позвонить?
Таня молча покачала головой.
— Подруга Катя… Она сегодня хотела пойти на свидание в бассейн. Больше некого просить, — тихо ответила она.
— А домашние?
— Мама в Подольске. Больше никого нет… Я одна, — прошептала Таня, и от этих слов на сердце стало особенно горько: в такую минуту ты действительно одна в целом мире, и никто не придёт на помощь.
— Ясно, — спокойно кивнул Саша. — Сейчас будет очень больно. Постарайся не кричать, хорошо? Чем раньше вправим, тем меньше будет болеть. Договорились?
Он смотрел ей в глаза так, будто они знали друг друга целую вечность и никогда не расставались.
— Я постараюсь, — выдохнула Таня. Она положила ладони ему на плечи, уткнулась лбом в его склонившуюся макушку, напряглась всем телом, зажмурилась так, что перед глазами вспыхнули огненные круги, и стиснула зубы изо всех сил.
Что‑то хрустнуло. Боль мгновенно растеклась по всему телу, превращая мир в сплошную пульсирующую тьму. Таня забыла, как дышать. В глазах потемнело, на ресницы упали слёзы.
«Что вообще могло случиться с нормальным человеком, если он просто решил в выходной съездить в Океанариум на своей машине? Мне кажется, я в жизни столько боли не испытывала за один день…»
— Ты как дышать можешь? Может, отпустишь мои плечи? — со смешком спросил Саша.
Боль понемногу отступала, сменяясь тупой, но уже терпимой тяжестью, и дышать действительно становилось легче. Таня подняла голову. Из глаз всё ещё текли слёзы, тушь размазалась по щекам, превратив лицо в пёструю, нелепую маску. Она обвела взглядом эту странную, сбивчивую сцену: Сашу, Степаниду Васильевну, его дочку лет пяти — ту самую, что была так похожа на отца, и его беременную жену.
И тут сознание щёлкнуло, складывая детали в знакомую, но до боли неприятную картину.
«Да чтоб меня… Это же Ленка, дочка дяди Аркаши. Только не она. Только не эта психопатка».
Таня начала понемногу приходить в себя — не только от боли, но и от шока узнавания.
— Верхоланцева, это ты, что ли? — усмехнулась Лена, и тут же раздался её до неприличия громкий, резкий смех. Он звенел, будто разбивалось стекло, и веселилась от него только сама Лена.
Ей было за тридцать. Высокая, с фигурой, которую в народе называют «доска»: ни спереди, ни сзади. Светлые волосы — густые, но с отросшими корнями, выдававшими недавнее осветление. Крупный нос, мелкие серые глазки, тонкие сухие губы на широком лице. Одевалась она, как и раньше, по‑пацански — будто нарочно прятала в бесформенных вещах всё, что могло бы выдать в ней женщину.
«У дяди Аркаши наверняка есть компромат на красавчика, — мелькнуло у Тани. — Как иначе объяснить этот союз: красавец и… чудовище во всех смыслах этого слова?»
Дядя Аркаша во времена Таниного детства был младшим научным сотрудником и работал под началом бабушки Милы. Тогда дети сотрудников на объектах НИИ были делом обыденным. Таню после занятий забирали, если не было дополнительных кружков — а такое случалось редко: в НИИ всегда находилось занятие для любознательных детей. У дяди Аркаши там вечно «обитала» его дочка Лена, лет на пять старше Тани, которая не ходила ни в какие кружки. Ей было скучно, и она всё время пыталась «поиграть» с Таней. Только игры эти были весёлыми лишь для Лены: то волосы подпалит, то платье порвёт, то куклу сломает. Однажды она раздобыла ножницы и хотела подстричь Тане чёлку. После этого Лене запретили играть с Таней, а саму Таню прятали от неё в дальних кабинетах, уводя по тихим коридорам туда, где Лена не могла её найти.
— Саш, ты бы видел её раньше — эту принцессу! С неё пылинки сдували всем НИИ, — снова расхохоталась Лена, и смешно от этого было только ей одной. Отдышавшись, она повернулась к Тане: — Чё с тачкой? Где брала? Как мама?
— Мама нормально, в Подольске докторскую пишет. С тачкой сужусь, скоро апелляция будет. Пойдёте свидетелями, что эта машина на глазах у всех хотела меня убить? — спросила Таня, заранее зная, какой будет ответ.
— Где брала‑то? — не унималась Лена.
— На Волковском шоссе, «Премиум авто», — ответила Таня.
— У Лёнчика?! Ща вставлю ему за мою знакомую принцессу! — фыркнула Лена и, не дожидаясь реакции, отошла в сторону, набирая чей‑то номер. Говорила она так громко, что угрозы и резкие интонации доносились даже сквозь гул Океанариума. Казалось, ей доставляло удовольствие «воспитывать» этого самого Лёнчика — то за забор не того цвета, то за громкую музыку, то за некошеную лужайку.
— Лёнчик — наш сосед, — смущённо улыбнулась Степанида Васильевна, будто извиняясь за невестку. — Лена его периодически воспитывает… Ей это удовольствие доставляет.
Всё это время Саша не отпускал Танину руку. Стоял рядом, чуть наклонившись, и едва заметно поглаживал её пальцы — так, что это движение оставалось скрытым от остальных, будто принадлежало только им двоим. И эта тихая, почти невидимая нежность странным образом успокаивала Таню, возвращая ей почву под ногами.
— Ну что, Татьяна, отвезём тебя в клинику? Там как раз Аркадий глянет заодно, — спокойно сказал Саша, по‑прежнему не выпуская её руку. Это и правда было похоже на игру для двоих: интимная близость, существующая прямо на глазах у всех, но надёжно спрятанная от посторонних взглядов. И Тане нравилась эта игра — нравилось чувствовать, что кто‑то держит её, не даёт упасть, даже когда вокруг всё рушится.
Неожиданно он наклонился, легко подхватил Таню на
руки и, на ходу пикая ключами, распахнул дверь большого внедорожника. Усадил её на заднее сиденье — бережно, точно боялся причинить лишнюю боль, и в этом жесте было столько заботы, что у Тани на мгновение перехватило дыхание.
Когда Саша наклонился, чтобы пристегнуть ремень, его грудь на мгновение плотно прижалась к Тане — так, что её губы почти коснулись его шеи. А может, и коснулись: на долю секунды она почувствовала тепло кожи, запах его волос и шампуня, свежий, чуть пряный, будто в нём смешались морозный воздух и тёплый древесный аромат. Его рука задержалась на её бедре — ненадолго, но достаточно, чтобы Таня ощутила эту тяжесть и силу, а потом ладонь мягко скользнула вниз, нежно погладила бедро и замерла на коленке.
Он заглянул ей в глаза — и в этом взгляде читался немой вопрос: «Да или нет? Ты оттолкнёшь меня сейчас или позволишь этому быть?» Таня знала: одно резкое движение, один холодный жест — и он тут же отступит, спрячет эту вспышку, сделает вид, что ничего не было. Но она не оттолкнула. Вместо этого она положила пальцы на его руку, а потом медленно, почти невесомо провела по тыльной стороне его ладони. И в тот же миг увидела в его глазах желание — мощное, почти необузданное, живое, как пламя, которое пытаются удержать под крышкой.
Саша аккуратно закрыл дверь, сдержанно, без спешки, будто боялся спугнуть этот хрупкий момент. Потом помог сесть дочке и маме. Жене не помогал. Таня отметила это краем сознания: за всё время она ни разу не видела, чтобы он к ней прикоснулся — ни случайно, ни нарочно. Между ними будто пролегла невидимая граница, которую он не переступал.
— Ну что, Танюха, это корыто заберут с парковки и к твоему дому притаранят новое корыто! Если и с новым будут проблемы — ты теперь знаешь, к кому обращаться! — Лена снова не удержалась и залилась своим резким, громким смехом, от которого становилось неловко даже её собственной дочке.
— Спасибо, Лена, правда, очень благодарна. Но мама предлагала помочь ещё после первого инцидента. Я хотела доказать себе и ей, что мы живём в правовом государстве и закон на стороне потребителя, — спокойно ответила Таня.
— Ага, только ты бы не дожила с такой колымагой до торжества правосудия. Мама у тебя — мегалодонище, крутая тётка. Привет ей! — задорно бросила Лена. — Папаня обрадуется, когда местную принцессу увидит.
— Как, дядя Аркаша? — тихо спросила Таня, осторожно стирая остатки макияжа салфеткой и глядя в карманное зеркальце. Её голос звучал мягко, почти нежно — полная противоположность резкому, звонкому тону Лены.
— Папа сейчас академик. Принимает в Сашиной клинике вип‑клиентов с самого верха, — Лена махнула рукой куда‑то вверх, явно намекая на власть имущих.
— Тётя разговаривает как тётеньки из чёрно‑белых фильмов, которые любит смотреть моя бабушка, — вдруг вставила Варя, с любопытством разглядывая Таню.
— Это потому, Варечка, что эту тётю воспитывали как раз те самые тётеньки из чёрно‑белых фильмов, — усмехнулась Лена.
— Вы очень красивая. Как Барби, только живая, — серьёзно добавила Варя, не сводя с Тани внимательных глаз.
Таня улыбнулась ей — мягко, почти по‑матерински, без наигранности, искренне:
— Спасибо, Варя. Когда ты вырастешь, будешь ещё красивее, чем я.
Саша поймал этот момент в зеркале заднего вида. Ему понравился её ответ — тёплый, настоящий, без кокетства. Он едва заметно улыбнулся и теперь уже не прятал своих взглядов: они обжигали, но в них не было наглости — только откровенность, которую Таня почему‑то не хотела отвергать.
«Что ты делаешь? Она психопатка, она меня убьёт и не поморщится!» — пронеслось у Тани в голове. Нельзя же так откровенно сверлить меня взглядом, когда рядом твоя мама, дочка и беременная жена.
Они подъехали к бывшему НИИ — к тому самому зданию, где Таня когда‑то коротала часы, пока мама и бабушка заканчивали работу. Сердце вдруг затрепетало, будто откликнулось на тихий шёпот прошлого. Ворота стали куда современнее, чем двадцать лет назад, да и охраны теперь было не в пример больше. Но не успела машина даже притормозить, как створки плавно распахнулись — словно здесь давно ждали этого визита.
— Лен, помнишь, как мы тут цепенят на волю отпускали? А потом важные учёные в защитных комбинезонах бегали по лужайке и отлавливали их, — рассмеялась Таня, и в этом смехе прозвучала лёгкая, почти детская радость.
— Как такое забудешь, — почти по‑человечески, без привычной резкости, отозвалась Лена. — Нас потом в особый отдел вообще перестали пускать. А вот и папаня.
— Дедушка! — закричала Варя и замахала рукой солидному мужчине в халате, который стоял у входа и явно поджидал родных.
Саша не стал ставить Таню на ноги — так и внёс на руках прямо в приёмную, бережно, будто она была чем‑то хрупким и бесконечно ценным. Усадил у стойки регистратуры и тихо, но властно заговорил с медсестрой. Та кивала, не перебивая, и только время от времени слышно было: «Хорошо, Александр Иванович».
— Танюша, сколько лет, сколько зим! Как выросла, как похорошела… Совсем красавицей стала. Впрочем, у тебя и выбора‑то особо не было: бабушка твоя полмира с ума свела — ах, какая женщина была! Мама… Боже, как она прекрасна… Ты просто обязана была вырасти в такую прекрасную юную особу. Как же я рад тебя видеть! — Аркаша наклонился, чтобы приобнять старую знакомую, и в его голосе звучала неподдельная теплота.
— Здравствуйте, я тоже очень рада вас видеть. Поздравляю с заслуженным званием, — тихо ответила Таня, обнимая его в ответ.
Дядя Аркаша всегда производил впечатление человека умного, порядочного и удивительно спокойного. И Таня снова невольно задумалась: мама у Лены рано погибла в автокатастрофе — спокойная, уравновешенная, приятная женщина, насколько Таня её помнила. И в кого только Лена получилась такой… неукротимой?
Саша сам пересадил Таню в кресло‑каталку. Делал он это так ловко и естественно, что никто, наверное, и не заметил, как его пальцы на мгновение едва ощутимо скользнули там, где касаться было нельзя, но очень хотелось. Даже по груди — на долю секунды, так, что это осталось тайной между ними.
Когда он наклонился, чтобы поправить сиденье, его ухо оказалось совсем рядом с Таниными губами. И она не удержалась — легко, почти невесомо коснулась его мочки поцелуем. Таня заметила, как кожа на его шее чуть порозовела. В груди у неё всё подпрыгнуло от восторга: она и правда имела над ним эту маленькую, но такую важную власть. Их взгляды снова встретились — но целая толпа людей в приёмной, помешала такому желанному поцелую.
Таню повезли на обследование. Саша стоял у двери, придерживая её для своих дам, пока они выходили, и не сводил глаз с Тани, пока её увозили. А она смотрела на него — до тех пор, пока поворот коридора не скрыл его из виду.
Таня прошла полное обследование — КТ, МРТ, УЗИ, сдали анализы крови, даже взяли гинекологические мазки. Она всё никак не могла понять, к чему такая масштабная диагностика при вывихе и лёгком сотрясении, пока случайно не услышала, как медсестра, разговаривая по телефону, бросила в трубку: «Спиральки девственницам не ставят». От этой фразы у Тани на секунду перехватило дыхание, а потом жаркая волна стыда прокатилась от шеи до кончиков пальцев. Всё вдруг встало на свои места: это не просто обследование, это чья‑то властная, почти бесцеремонная забота, упакованная в белый халат и медицинские протоколы.
На следующий день Таня договорилась с Катей, что та заберёт её из клиники. Объяснять подруге и маме, как поход в Океанариум обернулся полным медицинским протоколом в элитной клинике, пришлось долго, сбивчиво, с неловкими паузами и попытками свести всё к шутке. Но даже шутки звучали натянуто.
Тане наложили тугую повязку на вывихнутый сустав. Катя подъехала к воротам клиники, но её не пускали. Тогда Таня, прыгая на одной ноге, разыскала медсестру, та кому‑то позвонила — и уже через пару минут Катя смогла подъехать прямо к приёмной. Таню аккуратно выкатили к машине, помогли устроиться на заднем сиденье так, чтобы она могла вытянуть ногу. Медсестра вручила ей справку о месячном больничном и пакет с лекарствами: через месяц нужно было явиться на осмотр, и, если всё будет в порядке, больничный закроют.
— Ого, ну ты, подруга, даёшь! Круто ты в Океанариум сходила, — не сдерживая эмоций, воскликнула Катя. — Я тоже так хочу в Океанариум!
— Я три раза чуть сознание не потеряла от боли, а тебе смешно?! — Таня легонько толкнула Катю в плечо, но в этом жесте не было настоящей обиды — скорее попытка вернуть разговор в серьёзное русло.
— Да я не знаю никого на свете, кто с такой завидной периодичностью попадает в катастрофы. С тобой на одном самолёте я точно никуда не полечу, — тараторила Катя, и остановить её было невозможно.
За этой девичьей болтовнёй они и не заметили, как подъехали к дому Тани. И тут Таня застыла, глядя на своё машиноместо: на нём стоял белоснежный Porsche.
— Кто посмел поставить свою машину на моё место?! — возмущённо воскликнула Таня и, прихрамывая, попрыгала к подъезду.
В холле, как всегда, на своём законном месте восседала баба Зоя — неизменная консьержка, которая знала про всех жильцов больше, чем они сами про себя помнили.
— Танюша, слава богу, жива‑здорова! Я уж волноваться начала. Приезжали тут люди, солидные такие, спрашивали, где ты. Я не сказала. Они ключи передали — я тебе их в почтовый ящик бросила.
— Этот белый Porsche — мой?! — переспросила Таня, не веря ни своим глазам, ни ушам.
— Ключи в почтовом ящике, Танюша, — спокойно подтвердила баба Зоя и вышла из своего закутка, чтобы получше разглядеть, все ли конечности у Тани на месте. — Ты поаккуратней, солнышко. Такая молодая — себя беречь надо.
Таня допрыгала до почтового ящика. На белом брелоке красовался логотип Porsche.
Ворвавшись в квартиру, она бросилась к окну, нажала кнопку на брелоке — и белый Porsche тут же замигал и запищал. Катя влетела следом, выхватила у подруги ключи, тоже нажала — и машина снова отозвалась сигналами. Так они нажимали раз десять, пока сосед сверху, пожилой генерал, друг прадедушки, не начал стучать по батарее, давая понять, что хватит баловаться. Девочки рассмеялись и наконец перестали теребить брелок.
— Божечки, не могу поверить… Она это сделала! — восторг Тани был таким искренним, что казался почти детским. — Полгода по судам, экспертизам — и всё без толку. А она просто сделала один телефонный звонок — и вот она, новая машина, компенсация, всё под моими окнами!
— Твоя мама с самого начала предлагала всё решить. Если бы у меня была такая мама, я бы так не мучилась, — в словах Кати слышался лёгкий налёт зависти, но без горечи — просто констатация факта.
Таня закатила глаза:
— Ты не понимаешь. Когда мама рядом, я живу, и у меня абсолютно всё есть, у меня нет проблем, я даже не догадываюсь, что в мире вообще бывают проблемы. Как только остаюсь одна — весь мир будто уходит из‑под ног. Я даже сантехника не могу
вызвать: у него запой, и всё, тупик. Я должна научиться жить в этом мире и решать бытовые вопросы самостоятельно. Это принципиальная позиция. Понимаешь, это как бабочка: если ей помочь выбраться из кокона, она не научится летать. Вот и я — не умею жить без мамы. Но должна научиться. Должна сама справляться с мелочами, чтобы однажды суметь справиться и с чем‑то большим. Точка.
Катя на секунду замолчала, будто взвешивала эти слова, а потом тихо сказала:
— Знаешь, ты иногда бываешь жутко упрямой. Но именно поэтому с тобой не страшно попадать в катастрофы. Ты из любой передряги выйдешь — и ещё и машину новую получишь.
Катя, уехала. Таня сделала заказ продуктов. Сняла с себя вчерашнею грязную одежду, запихнула все в стиральную машину. Одела белую любимую длинную футболку оверсайз на голое тело. Взяла яблоко и йогурт и научный медицинский журнал на английском языке и поскакала на свой любимый диван, как вдруг раздался звонок в дверь. Таня подумала, что доставка стала работать быстрей. Поскакала открывать дверь. Даже не посмотрев в глазок, распахнула двер ожидая увидеть пакеты с едой, на пороге стоял он.
Таня от неожиданности потеряла дар речи.
- Можно войти? - Спросил Саша с хищной улыбкой и пожирающим взглядом.
Таня оторопела, отскакала назад, что он мог войти и закрыть дверь.
Не дождавшись ответа, Саша раздеваясь продолжил. - Как нога?
- Срочно нужен массаж. - Неожиданно для себя сказала Таня.
Саша без предисловий подхватил её на руки. - Куда?
Таня махнула рукой в залу указав на диван.
Саша, бережно положил её на диван. Начал гладить пальцами как вчера на парковке и целовать больной сустав. От его взгляда не ускользнуло, что Таня без трусиков и кругом сушится её нижнее белье.
Таня подумала, что она сам виноват, так как не предупредил о своем везите за ранее. Пусть теперь любуется её нижнем бельем по всей квартире.
Его поцелуи поднимались все выше, Руки уже дошли до самого сокровенного места. Раздался звонок. Саша посмотрел на Таню - Ты кого-то ждешь?
- Да, доставку еды, я думала что это доставка, когда открыла тебе дверь.
- Я, открою.
Саша, принял продукты и расплатился с доставщиком. Таня, лежала на диване и ждала когда её мужчина вернется к ней.
Он вернулся, был в одних трусах, зажег свечи, выключил свет включил музыку. Лег на Таню. Стал нежно целовать её шею, щеки, губы, груди, дыхание становилось все более тяжелым, поцелуи жарче. Он снял с неё футболку. Снял с себя трусы. Спустился ниже и стал целовать там. Таня начала стонать и напрягаться от возбуждения. Она сама руками обхватила его плече и потянула на верх. Давая знак, что пора. Сначала было больно, потом приятно. Они долго наслаждались друг другом. После акта ни как не могли нацеловаться. Таня обеими руками обхватила его спину и сильно прижала его к себе. Оргазм все продолжался.
Они пошли в душ. В душе он продолжал ласкать её тело и покрывать поцелуями. Раздался звонок.
Саша вышел из ванной — узнать, кто пришёл. У Тани началась паника. В голове вспыхнула та жуткая история: девочка с их курса пошла на свидание, в баре ей что-то подмешали, отвезли на квартиру и делали там очень нехорошие вещи, пока она была без сознания. Потом её нашли соседи. Она долго лечилась, потом переехала в другой город.
«А вдруг он сейчас друзей приведёт? Я его совсем не знаю… Что я наделала?!»
За дверью слышались голоса нескольких мужчин, что‑то тяжёлое двигали. Таня в панике обшарила глазами ванную: чем обороняться? Любой острый угол, любая твёрдая вещь — хоть что-то.
Голоса стихли. Таня услышала, как Саша попрощался с кем‑то и закрыл дверь. Она осторожно выглянула. Посреди залы стояла огромная корзина роз — она занимала почти половину комнаты.
— Тут триста роз? — голос прозвучал чужим, будто не её.
— Триста тридцать три, — смеясь, ответил Саша. — Должны были раньше привезти, но с доставкой проблемы: в стандартную машину корзина не влезла, пришлось «Газель» искать.
Таня выдохнула, но не от облегчения — от странного, колючего диссонанса: столько цветов, столько усилий, а у неё внутри всё ещё дрожит от страха.
— Я обязана это запечатлеть для истории. Иначе мне никто не поверит, — бросила она и достала телефон. Сделала несколько снимков с разных сторон.
Потом подошла к Саше, наклонилась к нему, пока публиковала снимки в соцсети — словно искала опору в его близости, но сама себе в этом не признавалась.
Он гладил её по спине, целовал.
— Продолжим? — спросил он между поцелуями.
Таня пошла менять постельное бельё, попутно сгребая трусики со спинки дивана.
Саша хмыкнул, не скрывая веселья:
— Оставь. Это заводит.
Таня стрельнула на него строгим взглядом — но уже через секунду уголки губ дрогнули, и она рассмеялась.
— Это их законное место, — спокойно пояснила она. — Даже мама не смогла меня заставить убирать их в комод. И вот, пожалуйста: я начинаю прибираться. Скоро такими темпами и готовить начну.
Саша тут же сделал лицо предельно серьёзным, но глаза выдавали — он едва сдерживал улыбку.
— Кстати, в пакетах с едой — нет еды, одна трава. А в холодильнике вообще пусто, одни йогурты и яблоки. Я есть хочу, Таня, — произнёс он почти с жалобной интонацией, и в этом было столько мальчишеской прямоты, что Таня невольно улыбнулась шире.
— Женщины в нашем роду не готовят, — отрезала она. — Как говорила бабушка: мы созданы, чтобы дарить миру красоту, а не стоять у плиты. Если хочешь есть — сходи на улицу. Поймай голубя, только домой не тащи, там на костре пожарь его.
Не успела она договорить, как Саша шагнул к ней, обхватил крепко, уверенно притянул к себе. Наклонился и начал целовать её в шею — не торопясь, будто смакуя каждый миллиметр кожи.
— Я сейчас тебя съем, — прошептал он, и от этого тихого, низкого голоса у Тани по спине пробежали мурашки. — Ты такая сладкая.
И тут снова раздался звонок в дверь.
Приехала еда — на этот раз уже та, которую Саша заказал. Видимо, когда в первый раз принимал продукты, понял, что есть нечего. Привезли ресторанную еду — ещё тёплую, расфасованную по красивым коробочкам. Лобстеры, чёрная икра, коньяк, кофе в зёрнах, хамон, свежеиспечённый хлеб, рыба нескольких видов.
— Не знала, что ты настолько суров, что кофе в зёрнах принимаешь, — смеясь, сказала Таня, разглядывая двухкилограммовую упаковку.
— А где у тебя кофемашина? — оглядывая кухню прошлого века, спросил Саша.
— Техника меня не любит и всё время пытается меня убить. Есть ручная мельница и газовая кофеварка, — Таня потянулась к дверце кухонного шкафа — та покосилась от времени и уже не закрывалась плотно.
— О нет… Может, у тебя растворимый кофе есть? — с надеждой спросил Саша.
— Есть, но ты такое вряд ли будешь пить, — она показала дешёвый кофе из масс‑маркета.
— Доставай вилки, ножи, тарелки — будем есть, — скомандовал Саша. Он всё время был рядом и постоянно к ней прикасался. Даже когда сели есть, усадил её к себе на колени и между укусами целовал в затылок, в щёчку, в шею, в спину.
Ей это нравилось.
— Спрашивай, что хочешь. У меня нет от тебя секретов, — неожиданно сказал Саша.
Таня на секунду замерла, будто собирала слова по крупицам, чтобы не рассыпались, не потерялись по дороге. Потом провела пальцами по его волосам — нежно, будто боялась спугнуть этот момент.
— Я всё понимаю: беременная жена, дочь, работа. Я устала от одиночества, безумно устала. Я не могу переносить прикосновения других людей — совсем. Но не твои. Это очень странно. Ты первый мужчина в моей жизни, чьи прикосновения не отталкивают, а сводят с ума. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Хоть иногда. Я позавчера всю ночь проревела на этом диване, потому что не могла встретить своего мужчину. А сегодня ты тут, и для меня это уже счастье.
Она чуть наклонилась, глядя ему прямо в глаза, чтобы он точно услышал и не подумал, что это просто слова на эмоциях.
— Мне не надо денег. Я сама могу о себе позаботиться. У нас будет не так много времени, поэтому никаких других женщин — даже в разговорах, пока ты здесь, со мной. Пусть это будет наш оазис. Только ты и я. Мы будем прятаться от всего мира, — тихо, но твёрдо закончила она, не убирая руку с его волос. Ему это нравилось — он чуть прикрыл глаза, будто впитывал каждое слово, каждую интонацию, стараясь удержать этот миг подольше.
Они переместились на диван. Мерцали свечи, отбрасывая по комнате мягкие, дрожащие тени. Тихо, спокойно, почти неслышно играла музыка — будто не из колонок, а из самой атмосферы вечера.
Они лежали, обнявшись. Таня закинула на него ногу — молодую, белоснежную; она странно контрастировала с его уже возрастным телом. Он поглаживал её, не отрывая взгляда, будто в этом простом движении было что‑то завораживающее, почти священное.
— Я от тебя кое‑что уже знаю, — тихо сказал он. — Лена рассказала. Мама. Пока мне этого достаточно. Хочу, чтобы ты знала, почему я женат на Лене.
Он помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказывать ровно, без оправданий, будто выкладывал перед ней не историю, а улики, чтобы она сама решила, верить ему или нет.
— Я из деревни. Мама после института попала по распределению к нам — была главным бухгалтером в совхозе. Папа — баянист: все ночи подряд под её окнами песни пел, на баяне играл. Мама сдалась и осталась. Отец был механизатором. Жили неплохо, по деревенским меркам.
Недалеко от нашего совхоза был лагерь для «элитных» девочек. Ты наверняка в нём бывала. Там были все эти принцессы: с красивыми кудряшками, с куклами, которые стоили как трактор. В белых кружевных платьицах, играли на скрипке и пианино, пели песенки на французском. Мы с пацанами бегали к лагерю и любовались на этих маленьких принцесс — с бледной кожей, большими глазами и длинными ресницами. Это была мечта детства: вырасти и найти себе такую принцессу, жениться на ней.
Воспиталки нажаловались отцу: мол, смущают ваши мальчики наших девочек. Отец меня тогда сильно за уши оттаскал и сказал: «Это будущие жёны для самой верхушки власти. Самые богатые и могущественные люди будут из этих девочек выбирать себе жён, чтобы они потом рожали им элитное потомство. Твой удел — доярки. Смирись с этим».
Время шло, я взрослел, а мечта найти себе принцессу никак не отпускала. Перед отправкой в армию гулял по Тверской. Увидел красивый ресторан: окна в пол, а внутри, будто на витрине, — мужчина дорого одет, а рядом с ним куколка, прямо как из того лагеря, только повзрослевшая. И я тогда понял: хочу быть тем мужчиной. Хочу, чтобы со мной сидела такая куколка, а другие пацаны шли мимо витрин ресторанов и завидовали.
Первая война, вторая война… Мы с пацанами держались стаей, как волки. Всякое было. Выжили. Отличились. На войне был следак, которому я помог. Потом он перешёл в ФСБ и подтянул меня за собой, а я — своих пацанов.
Встретил Машку, первую жену. Она была неказистая, не шибко умная, детдомовская, зато своя квартира в Москве. Женился. Родился сын Егор — сейчас он в Англии, после смерти матери я его туда отправил.
Мы научились делать «левые» личности и деньги, открывать бизнес на эти личности. Дослужился до подполковника. Стоял выбор: уйти на пенсию по выслуге лет или дальше строить карьеру.
Тут встретил Аркашу. Проверяли поставки медоборудования для госклиник. Аркаша после проверки пригласил в кабинет, угостил коньяком и сделал предложение, от которого я не смог отказаться.
Суть предложения была проста: я женюсь на его дочке. Он показал фото — вполне симпатичная девушка. Верность ей хранить не обязан, главное — чтобы были внуки и чтобы на людях мы выглядели как семья. У академика дочь выйдет замуж за будущего олигарха, а он поможет мне подняться. У него есть свой человек в ЦБ — тот знает, когда будет самая низкая цена на валюту. Ещё у него есть список оборудования, которое надо закупать из‑за рубежа. Осенью, когда валюта будет на минимуме, мы закупаем оборудование по списку. Весной, когда пойдут гостендеры на закупку, цена на доставку поднимется, вырастет и цена на оборудование, плюс сроки по доставке после подписания контракта короткие. Маржа — сорок–пятьдесят процентов. Никаких откатов. Всё «законно».
Я же подполковник — проверил её. Плохо проверил: по госклиникам пробивал, а по частным психушкам — нет. А зря. Теперь ты всё знаешь.
Он чуть приподнялся на локте, чтобы видеть её лицо, ловя каждую тень эмоции, каждое движение ресниц.
— Почему ты и почему Лена, — продолжил он ровно, без пафоса. — С Леной вопрос решу. Она опасна. Пока
Аркаша жив, а Лена беременна, она неприкосновенна. Надо немного подождать. И тогда мы будем вместе. Хорошо, моя девочка?