6.СТОРОЖ.
В палате интенсивной терапии было тихо и холодно. Кас краем глаза разглядывал своего сторожа. Что-то, казалось, в том не соответствовало. То ли голос чуть высоковат, то ли щуплый он для парня. Но плечи прямые, на руках выделяются мышцы. Хирургический костюм велик и висит мешком, не поймёшь, что за фигура. Половины лица и шеи под марлевой маской не видно. Волосы совсем короткие, похоже, сбриты под машинку. На неприкрытом шапкой участке затылка щетинка медного цвета. Пальцы длинные, тонкие с аккуратными ногтями. Но медикам так и положено. “Просто молоденький ещё и сам по себе худой,” – подумал Кас. Он старался сильно не пялиться, чтоб не смущать человека.
Студент, словно заметил, что на него смотрят, обратился к пациенту:
– Ты там песню про ворона пел, может ещё что-то споёшь? Здесь в оперблоке всё равно будить некого – палаты в другом здании через переход.
– Может, я лучше стихи почитаю? Высоцкого. Ничего не имеешь против?
– Валяй, главное, не засыпай. Если вдруг плохо станет – сразу говори.
– А почему нельзя засыпать?
– А как тогда понять, всё ли у тебя в порядке и нет ли осложнений? Это в столицах да заграницах мониторы на каждое койко-место, а у нас по одному в операционных. Начальство их с места на место таскать не разрешает. Вот и обходимся старым дедовским методом: глаза, руки, уши и чутьё. После переливания крови бывает всякое. Если начнёт знобить или заболит поясница, не жди, бей тревогу. Да и кровотечение тоже может быть. Хотя, умереть во сне от кровотечения – не самый плохой вариант. Ладно, ждать подвохов – это сейчас моя обязанность. Пой, раз собрался.
– Высоцкого петь лучше под гитару. Эх, не скоро мне её теперь в руки взять! Да и голос у меня без хрипотцы. Ладно, хоть как-нибудь.
– На гитаре играешь?
– Теперь, похоже, уже в прошлом.
– А у меня не вышло: пальцы очень чувствительные – рабочий инструмент, хм. Но я не жалею. Клавиши – вот моя стихия. Не профи, конечно. В детстве сперва заставляли, а потом прикипело.
Так миновал положенный час. Кас читал нараспев одно за другим, что мог вспомнить. Студент время от времени делал свою работу: обезболивающий укол, измерение давления, пульса и температуры.
В интенсив заглянул Бокари:
– Алекс, противостолбнячную сыворотку делали?
– Делали. Ещё в приемнике.
У Каса тут же заныло левое плечо от воспоминаний про очень болезненный укол.
Бокари заглянул в лист наблюдения:
– Пока всё идёт гладко. Если через час будет так же, то можно переводить в отделение. Кстати, Алекс, тебе Семён Борисович велел подготовить доклад по гемотрансфузии и донорству крови к заседанию студенческого кружка.
Следующий час парень держался из последних сил. Ночная беготня и рана подточили силы. Путь в отделение по разным коридорам у него слился в мелькание светильников на потолке и скачки каталки на порожках, которые отдавались немилосердной болью в руке. В палате, стоило только ему оказаться на койке, Кас провалился в сон, словно с головой ушёл под воду.
7. ВО СНЕ И НАЯВУ.
Спал Кас долго, словно должен был выспаться на годы вперёд. Время от времени он просыпался, когда делали укол или что-то ещё. Есть ему пока не полагалось. В таком режиме парень провёл сутки.
Когда Кас вновь засыпал между манипуляциями, ему снился ворон. Кто-то попал в птицу из рогатки и повредил крыло. Ворон присел на скамью. Вдруг на ту же скамейку вскочила рыжая кошка. Ворон замер, но не спешил удирать. Кошка подошла, понюхала птицу. Нападать она не стремилась. Наоборот, устроилась рядом, поджала лапки и начала урчать. От этого урчания возникало ощущение присутствия настоящей тёплой живой кошки, которая словно свернулась под боком и греет своей мягкой шёрсткой.
Просыпаясь, парень невольно искал глазами кошку, но её не было. Только железная конструкция на руке. Каждый раз перед его пробуждением кошка во сне поворачивалась спиной, превращалась в девушку. Лица он видеть не мог, только рассыпанные по плечам крупные рыжие кудри. Потом девушка поднимала руки, взмахивала ими и взмывала ввысь, обратившись жар-птицей. Кас терялся в догадках: откуда кошка, что за птица, где он мог видеть эту девушку?
Сколько ни спи, а когда-то проснуться придётся. На следующиЙ день началась рабочая неделя. Утро ворвалось вместе с медсестрой, включившей в палате свет и раздававшей градусники: "Так, живо, температуру померили и на анализы. Вы тут не лежачие, в процедурном чтоб через десять минут были!"
Кас огляделся. Палата была на четыре койки, но две пустовали. А на третьей лежал сосед — дед не пойми сколь древнего возраста, одна рука в гипсе. Койка Каса стояла справа от окна, соседа — слева. Стекла почти касались ветви яблони. “Наверно, всего лишь второй этаж”, — подумал парень. Как оказалось, не ошибся. На спинке висела застиранная больничная пижама, непонятно как сохранившаяся со времён Союза. Вот уже лет семь-восемь, как её полагалось бы списать вслед за канувшим в Лету государством. Под прогнувшейся почти до полу кроватью такого же сорта шлёпки, стоптанные множеством ног. Кас подумал, что у него ведь ничего, совсем ничего с собой нет.
Думы прервала всё та же медсестра: "Сдавайте градусники!". Кас изловчился и выудил свой из подмышки. Поставить его и достать одной рукой вышло не самой лёгкой задачей. Сосед с подобным испытанием справился хуже. Градусник рыбкой выскользнул и ударился серебристым клювом об пол. Множество мелких сверкающих бусинок разбежались во все стороны по линолеуму.
— Вот ведь! Соберёшь их теперь! — пронзительно рявкнула медсестра и напустилась на старика.
Кас поспешил восстановить справедливость:
— Сударыня, непозволительно так обращаться с человеком много старше Вас. Тем более в присутствии представителя власти. Потрудитесь извиниться и больше такого не повторять. Если нужно, я помогу Вам собрать ртуть.
Медсестра фыркнула, пробурчала извинения в сторону старика. Потом принесла банку с раствором марганцовки и стала потихоньку на лист бумаги ловить юркие серебристые шарики и топить их в банке. От помощи она отказалась.