Утренний Эстарион был окутан густым туманом, что полз с реки, цепляясь за черепицу, заползал в открытые окна дворца, и вместе с ним в коридоры просачивался запах мокрого камня и палой листвы. Аэль любила это время — раннее, серое, когда двор ещё спал, а мир принадлежал не совету и не церемониям, а только ей одной. Она стояла у окна своей комнаты, распустив каштановые волосы по плечам, и смотрела, как внизу, на площади, зажигают фонари. Вдох. Раз, два, три.
Совсем недавно ей исполнилось двадцать два. За плечами — годы этикета, торговых споров с северными домами, тайных переговоров, о которых не знал даже отец. А ещё — Объединённый ордонанс, триста сорок статей, которые она знала наизусть. Вампиры жили среди людей, подчинялись человеческим судам, и за гипноз или стирание памяти любой из них мог отправиться на плаху. Так было написано. Так должно было быть. Аэль давно усвоила: законы пишутся ровно, а исполняются криво, и там, где пахнет властью, даже самая чёткая статья становится мягкой, как воск в чужих руках.
Она провела пальцами по запястью — привычка, от которой не избавиться. Ей было девять. Оранжерея, полная света и запаха роз. Отец стоял посреди дорожки, и в его руках дрожала ваза с вином. Аэль помнила не слова, а звук: хрустальный звон, рассыпавшийся на тысячу осколков, и вино, хлынувшее на мрамор, смешалось с кровью на её лодыжках. Она не закричала. Отец схватил её за горло — «тише» — и мир поплыл, потерял краски, стал далёким, будто она смотрела на него сквозь толщу воды. С тех пор звук бьющегося фарфора, запах железа и это слово, сказанное повелительно, выбивали землю из-под её ног.
Она тряхнула головой, отгоняя воспоминание. Сегодня её вызывал советник Циран. А значит, нужно надеть маску смирения — ту самую, что трескается только в темноте, когда никто не видит.
Кабинет советника утопал в полумраке. Тяжёлые шторы задёрнуты, лишь свечи в канделябрах бросали дрожащие блики на полированное дерево, и запах воска, старой бумаги и едва уловимый металлический след — как ржавчина на клинке — висел в воздухе. Аэль вошла бесшумно и остановилась в двух шагах от стола, опустив глаза. Каштановая коса лежала вдоль спины, бледная кожа казалась почти прозрачной.
— "Ближе", — сказал Циран, не поднимая взгляда от бумаг.
Она сделала шаг по ковру, затем ещё один. Зелёные глаза выхватили небольшое пятнышко воска на ворсе.
— "Ты сегодня завтракала, Аэль? Или опять решила, что голод — это то, что можно спрятать в кармане вместе с руками?"
"Яблоко", — ответила она тихо. — "И чай. Не беспокойтесь, советник".
Ложь. Яблоко лежало нетронутым на подоконнике, а чай остыл, покрываясь плёнкой. Циран отставил свою чашку в сторону — медленно, почти нежно, — освобождая место на столе.
— "Садись. Разговор, возможно, будет тебе неприятен, но описанные меры, я полагаю, пойдут тебе на благо".
Она опустилась на стул плавно, без скрипа. Спина прямая, ладони на коленях.
— "Вам знакома фамилия Глэйс, ваше высочество?"
Аэль замерла. Не вздрогнула — просто перестала двигаться, как зверь, услышавший хруст ветки.
"Северные провинции", — произнесла она одними губами. — "Герцог Элиан Глэйс. Говорят, он…" — она осёкся, прикусив губу сильнее, чем следовало. Говорят, он держит при себе дампира. Говорят, его боятся даже те, кто не боится ничего. — "Я знаю это имя. Почему вы спрашиваете?"
— „Твои приступы очень… беспокоили твоего отца, а теперь являются моей заботой", — Циран расставлял книги на полке, и камни в перстнях отсвечивали в полумраке. — „Я собирал на совете лучшие умы королевства. И услышал весьма необычные вещи. У вампиров есть железы, вырабатывающие секрет, обладающий успокаивающим воздействием. Ты знала?"
"Знала", — сказала она тихо. И это было правдой.
"Вы хотите сказать, что нашли способ лечить мои приступы… через вампира", — произнесла она ровно, без вопроса в конце. — "И вы уже выбрали кого-то. Иначе не спрашивали бы про Глэйса".
Циран подошёл ближе, остановившись на расстоянии вытянутой руки.
— „У герцога безукоризненная репутация. Такая сделка пойдёт на пользу и тебе, и ему".
"Безукоризненная репутация", — повторила Аэль. Слова легли на язык, как что-то приторное. — "Герцог Глэйс подавил подполье методами, о которых не говорят вслух. Вы называете это безукоризненным? А что он получает взамен? Доступ ко двору? Положение при наследнице? Или что-то, о чём мне знать не положено?"
Тонкие пальцы легли на её плечо. Прикосновение обожгло даже сквозь ткань платья — не болью, а чем-то хуже. Она застыла, перестала дышать. Считала: раз… два… три… но на пятом сбилась.
— „Могу ли я скрыть что-то от вашего высочества? Доступ ко двору, наверное, покажется вампиру формальной глупостью. Но вот сама возможность способствовать вашему лечению… Это будет честь, неслыханная для любого вампира".
"Честью", — повторила Аэль одними губами. Голос, когда она всё-таки заговорила, был ровным — слишком ровным. — "Для него. А для меня? Вы уже сказали ему „да", советник? Или спрашиваете моё мнение, чтобы соблюсти приличия?"
Циран мягко погладил её плечо — медленно, почти нежно, как гладят собаку перед тем, как надеть ошейник.
— „Я сказал ему, что ты подумаешь. Герцог ждёт ответа. И, Аэль…" — его пальцы чуть сжались, — „…он уже в столице. Прибыл вчера вечером. Я думаю, тебе стоит встретиться с ним. Лично. Сегодня".
В кабинете стало очень тихо. Часы за стеной пробили половину. Аэль смотрела на чашку — тонкий фарфор, горячий бок, — и чувствовала, как фантомная боль ползёт по лодыжкам, будто осколки вчерашнего вина всё ещё режут кожу.
Он уже здесь. И я должна сказать "да" или "нет" — пока он не сказал это за меня.
Циран убрал руку — не резко, а медленно, будто давая почувствовать пустоту на месте прикосновения. Он вернулся к столу и взял чашку. Долго держал её, не поднимая к губам, и Аэль смотрела на его пальцы, на тонкий фарфор, на то, как пар оседает на перстнях.
— "Сегодня в полдень в малой галерее. Я пришлю за тобой", — сказал он, наконец отпивая. — "Надень что-нибудь… скромное. Герцог Глэйс ценит сдержанность".
Она поднялась — плавно, без скрипа стула, — и поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет. У двери остановилась, и всё же вышла не задав вопроса.
Дверь закрылась за ней бесшумно, и в коридоре, где пахло мокрым камнем и холодным воском, Аэль прислонилась спиной к стене. Раз, два, три, четыре. Пальцы сами нашли запястье, ноготь прошёлся по коже — старая привычка. Под рукавом платья кожа была расчёсана до розовых полос.