Репетиционные залы находились в другом учебном корпусе, и нам предстоял путь по темноте, лишь кое-где прорезаемой светом фонарей. Может, потому что ректорат решил сэкономить на освещении, может, потому что предполагалось, что студенты могут подсветить себе дорогу мобильниками, но факт оставался фактом: по вечерам Ньюлайт превращался в один большой темный лес, потому что кампус был засажен деревьями довольно густо, и тропинки ветвились между ними хаотично, вдали от одной-единственной центральной аллеи от ворот к главному корпусу, в котором, как назло, пар почти никогда не бывало.
Обычно я не обращала на это внимания, но сегодня темнота особенно нервировала. Поежившись, я с неохотой вышла из здания театра, ныряя с освещенного крыльца во мрак.
— Все в порядке. Я рядом, — Калеб тут ж оказался возле меня, находя на ощупь мою руку и крепко ее сжимая. На мгновение я задумалась, а было ли дело только в букете и пережитом мной страхе, или, если бы я просто взяла его за руку, притворившись, что банально боюсь идти одна, он бы тоже не оттолкнул? Разглядеть лица друга я не могла, но в тот момент мне очень этого хотелось. Медленно мы двинулись по аллее: я, вцепившаяся в его ладонь, с одной стороны, и держащаяся за край его бомбера и так обычно немногословная, но сейчас отчего-то особенно молчаливая Марта с другой.
Идти пришлось недолго, и уже через пару минут мы были у нужного здания. Возле входа под фонарем стоял Николас, а рядом с ним верной собачкой замерла Мередит. Девушка окинула меня недовольным взглядом, как будто мое появление чем-то ей помешало. Я перевела взгляд на Ника и заметила, что тот тоже внимательно меня рассматривает.
Щеки тут же залило румянцем, ведь сложить дважды два из его ревнивых сообщений и пронзительных взглядов было нетрудно, как и догадаться, о чем именно он сейчас думает. И так цеплявшийся к Риду все то время, пока мы были парой, Николас наверняка посчитал, что нас с Калебом не было так долго, потому что я уединилась с ним в гримерке, наконец свободная от оков чужого удушающего собственничества, и чем мы там, по его мнению, занимались, одному богу было известно.
Внешне Ник был абсолютно спокоен и расслаблен, даже его взгляд, пробежавшийся по мне с ног до головы, выражал интерес лишь к виду моей одежды, но никак не эмоциям. Но провести меня было не так-то просто, и я знала, что внутри него пылает тщательно сдерживаемый гнев. И ревность. В нем наверняка бушевала ревность.
Я задумалась над реалистичностью предположения Калеба, что записку действительно мог подкинуть Ник. Но ведь если так, разве не стал бы он тогда выискивать в моем лице признаки страха? Не попытался бы насладиться моим ужасом? А может, это вовсе не Ник? Может, это Мередит подделала его почерк, чтобы напугать меня и отвадить от него окончательно?
— Может, наконец зайдем внутрь? — Марта зябко поежилась, неохотно отходя от Калеба, а затем направилась ко входу в здание, однако Николас не тронулся с места:
— Вы идите. Мне нужно поговорить с Авророй.
Калеб недоверчиво прищурился, а затем обернулся ко мне. Кажется, он подумал о том же, о чем и я. А именно о том, что оставаться с Ником наедине мне сейчас было небезопасно. Ситуацию, как ни странно, спасла Флетчер: она подлетела к нам, вклиниваясь между мной и Николасом, на что брюнет лишь раздраженно тряхнул головой, оставшись стоять, где был, но Мередит проигнорировала этот жест, и тогда Николас повысил голос:
— Мередит, ступай, — его голос был тихим и спокойным, но тон — бескомпромиссным, и я подумала, что лучше бы Мер действительно послушаться и уйти, потому что так мой бывший со мной не разговаривал никогда, тем более при посторонних. А еще, несмотря на мою взбалмошную натуру, почти никогда на меня не сердился. Точнее, сердился, само собой, но точно не в таких пустяковых ситуациях, как эта, что наталкивало на один простой вывод: между ними действительно было не все гладко, но… меня это не касалось. Ведь так?
Не дождавшись исполнения своей просьбы, Николас медленно выдохнул через нос и, аккуратно обхватив девушку за плечи, развернул ее в сторону крыльца:
— Иди. Я скоро приду, — возможно, что-то было в его лице или интонации, с которой он это произнес, но Флетчер наконец перестала артачиться и ушла вслед за Калебом и Мартой. Мы остались вдвоем. Я вопросительно взглянула на парня, намекая, что жду объяснений. И они последовали, но явно не те, которые я ожидала услышать.
— Я волновался, тебя долго не было. Вас долго не было.
— А что, по-твоему, могло случиться? Просто Калебу пришлось помогать с реквизитом, вот мы и задержались, — я сделала невинное лицо, пытаясь скрыть довольную улыбку. Мне было приятно, что Николас волновался, потому что, если забыть про весь кошмар нашего расставания, он всегда был классным парнем, моим бывшим классным парнем, и все эти мелкие проявления внимания и заботы оставались по-прежнему важны для меня и грели, вопреки любой логике. Могли ли они быть так же важны и для него, или он продолжал делать все это по привычке, без тайного умысла? Я не знала.
Парень отвел взгляд, и мы замолчали. Шли минуты, и вскоре я начала мерзнуть и перетаптываться с ноги на ногу в попытке согреться, но ни один из нас так не решился нарушить молчание первым.
— А где все твои цветы? Тебе же много подарили, я видел, — Николас наконец заговорил, но его вопрос заставили меня вздрогнуть. Никогда прежде он не интересовался моими подаркам от поклонников, и сейчас это показалось мне неожиданным и настораживающим.
— А почему ты спрашиваешь? — я растянула губы в улыбке, делая вид, что его вопрос никак меня не напряг. — Просто решила не тащить с собой. Их много, все не донесу.
— У тебя есть Калеб, — он обронил это без злого умысла, но его зеленые глаза тут же вспыхнули гневом, потому что да, Калеб у меня действительно был, а Ника— даже чтобы просить о таких пустяках, как цветы — больше не было. Мы замолчали снова, но если до этого тишина рядом с ним меня не напрягала, то сейчас мне стало чертовски неуютно. На крыльце снова возникла Мередит, и на этот раз ее визгливый голосок показался мне ангельским пением:
— Ники, ну идем!
Это обращение неприятно резануло по ушам, но Питерсон никак не отреагировал, а значит, оно было для него привычным. Чего нельзя было сказать обо мне. Меня тут же обуяла злость из-за этой собачьей клички, но что я могла поделать? Не вцепляться же Мередит в волосы.
— Аврора, — тем временем Флетчер перевела на меня недовольный взгляд, — так-то я не посыльный, но, в общем, мисс Салливан просила сообщить, что кто-то передал для тебя подарок, он у нее на столе. Заберешь.
При мысли о новом подарке я поежилась, но все-таки попыталась взять себя в руки. Если его передали в руки руководительницы драмкружка, значит, она видела человека, который его оставил, и этот человек не вызвал у нее подозрений, следовательно, и мне волноваться было не о чем.
— Заходим? — Ник придержал нам дверь, и мы наконец вошли в корпус. Путь до нужного этажа занял пару минут, и всю дорогу Мередит не замолкая щебетала о чем-то таком же поверхностном, как и она сама, тем самым успешно отвлекая меня от плохих мыслей. За что я была ей благодарна, но ей самой об этом было знать совсем не обязательно.
Когда мы вошли в репетиционный зал, веселье было в самом разгаре. Из колонок доносилась музыка, было шумно, весело и очень ярко. Мисс Салливан среди празднующих не было, но на ее рабочем столе стоял маленький пакет нежно-сиреневого цвета. Заранее зная, что это для меня, я потянулась к нему, заглядывая внутрь.
Ничего. Только какая-то записка. Но, едва прикоснувшись к бумаге, я уже знала, что там будет, и мне не нужно было даже раскрывать сложенный пополам лист, чтобы увидеть проступающие от ярости давления ручки тонкие, как лезвия, буквы с обратной стороны бумаги.
Я задрожала. Нет, нет, нет, только не это. Только не снова! Это был тот же человек, что прислал похоронную ленту и опавший букет.
«Милая Аврора! Рано или поздно в жизни каждого актера наступает момент, когда какая-то роль становится для него последней. Но что, если любой из твоих спектаклей действительно может оказаться для тебя последним? Истинное искусство, стремящееся в вечность. Вечность, застывшая в своем изломанном совершенстве.
Все они, глазеющие и не видящие, не способны разглядеть твой талант, ведь самого главного глазами не увидишь. Разве не так нас учили в детстве? Зачем выставлять картину в музее, когда оценить ее по достоинству сможет лишь один-единственный человек? Не лучше ли запереть ее вдали ото всех, чтобы чужие греховные мысли не пачкали ее совершенство?
Самых красивых бабочек пришпиливают на булавки, самых ярких птиц сажают в клетки. Но хватит ли твоим крылышкам сил, чтобы улететь от рук, что раскрошат их в пыль?
Тик-так, тик-так, милая Аврора! Убегай. Лети! Беги как можно дальше. Беги прочь со сцены! Но, куда бы ты ни бежала, знай, я найду тебя. Я найду тебя и вырву твои крылья, и тогда ты навсегда останешься рядом».
Я закричала, откидывая листок прочь от себя. Калеб, болтавший с ребятами неподалеку, тут же сорвался с места и в мгновение ока оказался рядом:
— Рори! Что случилось? — он обнял ладонями мое лицо, вынуждая запрокинуть голову и посмотреть на него. — Все хорошо, ты в безопасности! Ты в безопасности, Аврора. Выдыхай!
Но в этот раз его теплые объятия не помогли. Меня затрясло, и я поняла, что вот-вот разрыдаюсь. Вырвавшись из его объятий, я опустилась на пол рядом со столом мисс Салливан. Ненавистная записка белела перед глазами. Калеб поднял ее, пробежался глазами по строчкам, и его лицо потемнело от гнева. Оглядев толпу, он резко подлетел к Николасу и схватил того за ткань водолазки:
— Твоих рук дело?! Все не можешь угомониться, терзаешь ее и мучаешь!
— Да в чем дело?! — брюнет выглядел ошарашенным не меньше, чем все остальные присутствующие в зале. Умом я понимала, что Николас тут ни при чем, но не знала, как остановить лучшего друга. — Отпусти меня, тупой качок! Что с Авророй?! — Ник пытался отцепить от себя Калеба, даже не пытаясь избегнуть драки, а все его внимание было сосредоточено на мне. — Почему она плачет?!
— Ты мне скажи, придурок!
— Хватит! Хватит, пожалуйста, — я сдавленно всхлипнула, пряча лицо в ладонях. — Калеб, забери меня отсюда... — я прошептала это так тихо, что, казалось, Рид не должен был расслышать ни слова, но парень тут же отпустил Ника и оказался рядом. Не став дожидаться, пока я поднимусь сама, он молча подхватил меня на руки и устремился прочь из репетиционного зала.
Где-то позади недовольно верещала Мередит. Кажется, Ник пытался стряхнуть ее с себя, чтобы пойти за нами следом, но все звуки доносились до меня, как будто через слой ваты. Я почувствовала, как меня словно засасывает в глубокий черный колодец, и у меня не было сил сопротивляться этому ощущению. Калеб звал меня, просил оставаться в сознании, обещал, что все будет хорошо, но я его уже не слышала.
Темнота поглотила все.