Пустыня дышала жаром, как открытая печь.
— Только не дергайся, — прошептала Лера, вжимаясь в бархатную подушку паланкина. — Если они поймут, что я понимаю их тарабарщину, мне конец.
Три дня назад её караван — три старых внедорожника с гуманитарной миссией — накрыла песчаная буря, а следом — люди на черных джипах. Без шума, без выстрелов. Просто забрали её, единственную женщину с европейским лицом, и растворились в барханах.
Теперь она здесь.
Дворец шейха Халида ибн Заида вырастал из скал, как мираж. Белоснежный мрамор, золото, от которого слепило глаза, и тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом.
Леру втолкнули в комнату, размером с футбольное поле.
— Офигеть, — выдохнула она, когда стража скрылась за дверью. — Жить можно. Если привыкнуть, что за тобой следят из-за каждой занавески.
Она подошла к окну. Внизу, во внутреннем дворе, бил фонтан. Вода в нем была цвета бирюзы.
— Эй! — крикнула она в пустоту. — Тут вообще кормят? Или я теперь часть интерьера?
Ответом был лишь плеск воды.
Халид смотрел на монитор. Камеры внутреннего наблюдения передавали картинку с идеальной четкостью.
На белоснежном ковре его лучших покоев стояла девчонка. Растрепанная, в пыльной походной куртке, она с абсолютно диким видом пыталась открыть позолоченную сахарницу.
— Она её сломает, — ровным голосом произнес Халид.
Его советник, старый Фаиз, склонил голову.
— Мой господин, девушка с каравана. Доктора говорят, обезвоживание. Мы дали ей воды.
— Вы дали ей воды в чаше эпохи Сефевидов, — Халид не повышал голоса, но от него веяло таким холодом, что даже золотые рыбки в бассейне, казалось, замерзли. — Зачем она здесь?
— Ваш отец… Перед смертью он распорядился. Любой европеец, оказавшийся в наших землях без защиты, переходит под опеку правителя. Она — ваша ответственность.
— Моя ответственность? — Халид усмехнулся одними губами. — Выбросьте её за ворота. Пусть идет к своему посольству.
— Пустыня её не выпустит, — тихо сказал Фаиз. — Буря не утихает. Это будет убийство.
Халид выключил монитор.
Убийство. Слово царапнуло. Ему, только что принявшему власть после смерти отца, не нужны пятна на руках.
— Отведите её в гостевые покои. В северное крыло. И принесите нормальную еду. Не плов, от которого пахнет за километр, а просто хлеб. И чай.
Он встал, подошел к другому окну, выходящему во тьму. Дворец отца давил на плечи. Мертвый, роскошный склеп.
— И пусть её осмотрит врач. Только без этих ваших… восточных церемоний.
Лера сидела на краю огромной кровати, застеленной шелком.
— Я в порнофильме? — спросила она у фарфоровой вазы. — Или в музее?
Дверь бесшумно открылась. Вошел Халид.
Он был одет в простую белую кандуру, без единого украшения. Никакой золотой парчи. Только темные, как сама ночь, глаза. Он смотрел на неё, как энтомолог на редкую, но очень кусачую букашку.
— Тебе больно? — спросил он на чистом английском.
— Мне скучно, — огрызнулась Лера, даже не повернув головы. — И я хочу домой. У меня там пациенты. И кот, который наверняка уже доедает мой фикус.
Халид замер. Он ожидал слез, страха, мольбы. Русские женщины в его окружении — дочери партнеров отца — при виде него обычно начинали поправлять декольте. Эта же смотрела на него так, будто он был назойливым официантом.
— Твой кот подождет, — сказал он. — Ты здесь, пока не утихнет буря.
— А потом? — она наконец посмотрела на него в упор. В её глазах не было страха. Только упрямый вызов.
— А потом мы решим.
— Слушай, «мы», — Лера спрыгнула с кровати. В своих тяжелых ботинках она казалась на фоне этого дворца маленькой и дерзкой. — Я не фарфоровая кукла. Я три дня не мылась. У меня песок в таких местах, о которых ты даже не догадываешься. Либо ты открываешь мне дверь, либо я выпрыгну из этого окна. Тут метров пять, я физрука в школе хорошо слушала, сгруппируюсь.
Халид смотрел на неё секунду. А потом рассмеялся. Тихо, хрипло. Этот смех не звучал в этих стенах лет десять.
— Окно не открывается, — сказал он. — Стекло бронированное. Но душ там, за той дверью. Вода настоящая.
Вода смыла не только пыль пустыни, но и липкий страх. Лера завернулась в огромное полотенце и вышла в комнату.
Еды не было. Зато на кресле лежала простая серая абайя — длинное платье.
— Решил меня переодеть? — крикнула она в сторону двери. — Черта с два!
Она схватила тяжелую бронзовую статуэтку (какой-то верблюд) и встала за портьеру. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь снова открылась. Халид вошел, неся в руках поднос с лепешками и сыром.
Лера выпрыгнула из-за шторы.
— Стоять! Руки за голову!
Халид даже не вздрогнул. Он лишь поднял бровь, глядя на верблюда в её руке.
— Если ты ударишь меня этой бездарной отливкой, — спокойно сказал он, ставя поднос на стол, — охрана ворвется сюда через три секунды. И поверь, в местной тюрьме нет сыра. Только каша из верблюжьей колючки.
Лера опустила статуэтку. Плечи её поникли.
— Я просто хочу домой, — голос её дрогнул, и это разозлило её саму. — Пожалуйста. Я отработаю. Я буду мыть твои золотые унитазы. Только выпусти.
Халид подошел к ней. Он был выше её на две головы. Тень от него накрыла Леру с головой.
— Ты не пленница, Валерия, — сказал он вдруг очень мягко. — Ты моя гостья. Гостья, которая пытается сжечь мой дом, чтобы погреться.
Он забрал у неё верблюда и поставил на место.
— Твоя попытка побега номер один засчитана. Ужин остынет.