Прошла неделя.
Буря снаружи не утихала, словно сам шайтан держал пески зубами.
Лера больше не пыталась сбить его с ног статуэтками. Она нашла в библиотеке старые книги и теперь часами сидела на широком подоконнике, поджав ноги.
Халид начал приходить каждый вечер. Они не говорили о политике или бизнесе. Он рассказывал ей, как пахнет пустыня после дождя (хотя дождя тут не было пять лет), а она читала ему вслух Есенина, путая английские и русские слова.
— «Отговорила роща золотая…» — читала Лера. — Слушай, а у вас тут есть рощи? Ну, хоть какие-нибудь кусты?
— Есть оазис, — Халид сидел в кресле напротив, крутя в пальцах четки. — Пять финиковых пальм и один очень наглый шакал.
— Бедный шакал. Ему тоже, наверное, скучно.
Она зевнула, потягиваясь. Тонкая ткань её нового платья натянулась. Халид сглотнул.
Эта девчонка была как сквозняк в закупоренной комнате. Она принесла в его стерильный, пахнущий смертью отца мир запах пыли, озона и чего-то неуловимо живого.
— Почему ты не боишься меня? — вдруг спросил он.
— А должна? — она повернула голову. В полумраке её глаза казались огромными. — Ты меня не бил. Кормил. Даже врача привел, когда у меня разболелся зуб. Ты странный похититель, Халид. Самый вежливый маньяк в моей практике.
Он встал. Подошел к ней. Протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, убрал русую прядь с её щеки.
Кожа была горячей.
— Ты дрожишь, — сказал он.
— Ты слишком близко подошел, — выдохнула она. — У меня от твоей роскоши давление скачет.
Его губы были в сантиметре от её.
— Я не маньяк, Лера. Я просто человек, который забыл, как звучит смех.
Она влюбилась в него на девятый день. По уши, глупо, как десятиклассница. А на десятый решила бежать.
Халид уехал на границу разбираться с какими-то контрабандистами. Охрана была удвоена, но Лера знала: дворец — это лабиринт. Старый Фаиз, расчувствовавшись от её историй о русских березках, показал ей тайный ход для слуг, ведущий в гараж.
— Прощай, дедуля, — Лера чмокнула старика в щеку и сунула ему плитку шоколада из гуманитарной аптечки. — И спасибо за березки.
Ночь была черной, как нефть. Лера бежала по песку, задыхаясь. Свобода! До ворот — метров триста.
— Далеко собралась?
Голос Халида прозвучал прямо за спиной.
Она обернулась. Он стоял, прислонившись к капоту своего черного внедорожника. В руках — ключи.
— Ты… ты следил?
— Я всегда знаю, где ты, — он не злился. В его голосе была глухая, выжженная пустынная тоска. — Датчик в твоем браслете. Я поставил его в первый же день. На случай, если ты действительно сломаешь шею, прыгая со стены.
Лера посмотрела на свой широкий серебряный браслет, который он подарил ей вчера, сказав, что это «просто сувенир».
— Сволочь, — прошептала она. Слезы, которых не было неделю, хлынули мгновенно. — Я же поверила! Я думала… я думала, тебе не все равно!
Халид подошел к ней. Снял с её плеч свою куртку, которую она прихватила в гардеробе, и накинул ей на голову, пряча от ветра.
— Мне не все равно, — сказал он глухо. — Поэтому я не могу тебя отпустить.
— Почему?! — она ударила кулаками в его каменную грудь. — Боишься, что я расскажу газетам, какой ты сентиментальный? Что шейх Халид читает Есенина?!
— Потому что там, за воротами, твой мир! — он схватил её за плечи, встряхнул. — Мир, где люди ходят без охраны. Где нет яда в чае и кинжала под подушкой. Мой мир, Лера, — это война. Мой отец оставил мне не дворец, а минное поле. Если ты останешься, ты станешь мишенью. Я не люблю тебя настолько, чтобы похоронить рядом с собой.
Он осекся. Слово «люблю» вырвалось само.
Лера замерла. Подняла на него мокрое, в песке и слезах лицо.
— Что ты сказал?
Халид смотрел на неё, и в его темных глазах рушились тысячелетние стены.
— Я сказал, что ты — самая большая глупость, которую я совершил, — хрипло ответил он, а потом наклонился и поцеловал её.
Это не был поцелуй хозяина и пленницы. Это был поцелуй утопающего, который нашел скалу посреди шторма. Горький, соленый от её слез и отчаянный.
Утром дворец гудел, как растревоженный улей.
Халид сидел в кабинете. На столе лежали документы. Бумаги о передаче активов, протоколы допросов охраны, пустившего Леру в гараж.
Вошел Фаиз.
— Мой господин, старейшины требуют её голову. Или, как минимум, публичного позора. Вы целовали чужачку. Это слабость.
— Пусть требуют, — Халид подписал последний лист. — Я шейх. Мой приказ — закон.
— Она снова попытается сбежать. Она — ветер. Вы не удержите ветер в кувшине.
— Значит, я разобью кувшин, — Халид встал.
Он нашел её в библиотеке. Лера сидела на том же подоконнике, обхватив колени.
— Собирайся, — сказал он.
— В багажник? — безжизненно спросила она.
— В самолет.
Лера подняла голову.
— Домой?
— В Лондон, — он подошел и взял её лицо в ладони. — У меня там квартира. Тихая. Без золота. Без охраны, которая будет докладывать каждому шакалу о твоем маникюре. Я устал быть памятником, Лера. Я хочу быть просто мужчиной.
— А как же… дворец? Шейхство? Твой долг? — она вцепилась в его руки. — Они же разорвут тебя, если ты уедешь!
— Пусть попробуют, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то первобытное, дикое. — Я Халид ибн Заид. Я сам буду решать, кому рвать глотки.
— Но твоя страна… Твои люди…
— Мои люди поймут, — он поцеловал её в лоб. — А если не поймут… Я построю им еще десять дворцов. Но жить я хочу в том, где пахнет твоим кофе по утрам.
Прошел год.
Они сидели на террасе маленького дома в предместьях Лондона. Шел дождь. Обычный, скучный, серый английский дождь.
— Представляешь, — Лера прижалась к его плечу, — я вчера стояла в очереди в супермаркете. В очереди, Халид! Сорок минут! За авокадо! Это был лучший день в моей жизни.
Халид фыркнул. Он был в простых джинсах и растянутом свитере. От властного шейха осталась только тень в глубине глаз, но теперь она не пугала, а притягивала.
— Мы могли бы послать за авокадо вертолет.
— Иди ты со своим вертолетом, — она щелкнула его по носу.
В кармане его завибрировал телефон.
Халид посмотрел на экран. Лицо его на секунду стало жестким, как гранит в его аравийском дворце.
— Проблемы? — тихо спросила Лера.
— Фаиз. Говорит, старейшины выбрали нового шейха. Младшего брата. Они отреклись от меня. Лишили титула.
Лера молчала, глядя на его профиль.
— Тебе… больно? — спросила она.
— Больно было там, — он кивнул куда-то в сторону окна, за которым моросил дождь. — Когда я думал, что должен выбирать между долгом и тобой. А сейчас… Сейчас я чувствую только облегчение.
Он отложил телефон. Притянул Леру к себе, зарываясь лицом в её волосы.
— Знаешь, что я понял, пока ехал сюда в том самолете? — прошептал он. — Что золото слепит. А ты — согреваешь.
Лера улыбнулась. По её щеке, смешиваясь с дождевой водой, скатилась слеза.
— Только не начинай опять читать Есенина, ладно? А то я разревусь, и тушь потечет.
Халид поднял голову и посмотрел на неё. В её ресницах запутались крошечные капли дождя. Точно такой же песок, как там, в пустыне. Только мокрый. И живой.
— Я люблю тебя, — сказал он. — Больше, чем пески. Больше, чем власть. Больше, чем жизнь.
— Я знаю, — ответила она, целуя его соленые губы. — Иначе зачем бы я терпела тебя целый год?
За окном шумел обычный лондонский дождь, смывая пыль чужих миров.