Старый рынок в Ист-Энде пах гнилью и солью. В пять утра здесь было пусто, только холодный туман цеплялся за ржавые крюки, на которых еще вчера висели туши тунца.
Халид стоял под бетонным козырьком. Он был один. Пистолет он оставил в машине — Саид наверняка обыскал бы его, а мертвая Лера не нужна даже брату. Ему нужна сломанная, униженная Лера.
Туман расступился.
Саид вышел из тени. Он похудел, лицо осунулось, но глаза горели тем же безумным, фанатичным огнем. Рядом с ним, вцепившись в его рукав, стояла Лера.
На ней не было её привычных джинсов. На ней было тяжелое, расшитое золотом платье, закрывающее всё тело, а на голову был накинут плотный черный никаб. Из-под ткани виднелись только глаза — огромные, полные слез, но сухие. Она не плакала. Она смотрела на Халида так, что ему захотелось голыми руками вырвать сердце брата.
— Брось оружие, — прохрипел Саид. В руке он держал кривой бедуинский кинжал, прижимая лезвие к шее Леры через ткань. — Или я украшаю её этим узором.
— У меня нет оружия, — Халид развел руки, показывая пустые ладони. — Отпусти её, Саид. Мы всё решим. Дворец, деньги. Забирай.
— Мне не нужен дворец! — взвизгнул Саид. — Мне нужна справедливость! Ты опозорил наш род! Ты привел в дом неверную! Ты променял кровь на её смех!
— Я променял тюрьму на жизнь, — ровно ответил Халид. — Отпусти её, и я уеду. Ты никогда меня больше не увидишь.
Саид оскалился. Зубы у него были желтые, хищные.
— Ты уедешь в могилу.
Он надавил на кинжал. Лера дернулась, сдавленно вскрикнув. По черной ткани на шее начало расплываться темное пятно.
— Не смей! — Халид сделал шаг вперед. — Она здесь ни при чем!
— Именно! — торжествующе прошипел Саид. — Она — ничто. Пыль. А ты готов лизать пыль ради неё. Смотри на меня, брат! Смотри, как она умрет!
И в этот момент Лера сделала то, чего Саид никак не ожидал от «домашней пленницы».
Она резко, со всей силы, ударила его затылком назад. Прямо в нос.
Саид взвыл, отшатнулся, хватка ослабла. Кровь из разбитого носа мгновенно пропитала его белую рубаху.
Лера не стала ждать. Она рухнула на мокрый бетон, перекатилась и с визгом, которому позавидовала бы торговка на Привозе, заорала:
— Валим, Халид! У него вьетнамский синдром!
Халид не стал благородно ждать. Он не был героем из сказок. Он был человеком, у которого только что украли кислород.
Он прыгнул на брата в тот момент, когда тот, схватившись за разбитый нос, потерял равновесие.
Это была не дуэль. Это была уличная драка. Грязная, жестокая, на выживание.
Саид был моложе, но Халид был злее.
Они покатились по вонючим доскам настила. Саид пытался достать его кинжалом, но Халид перехватил его запястье, выворачивая сустав. Раздался хруст. Кинжал со звоном улетел в туман.
— Ты… ничтожество… — хрипел Саид, пытаясь дотянуться до горла Халида. — Она тебя погубит…
— Она меня спасла, — Халид ударил его лбом в переносицу.
Саид обмяк. Халид оседлал его, схватил за дорогую рубаху и начал бить головой о бетонный пол. Раз. Второй. Третий.
Внутри него не было ярости. Была только звенящая пустота. Он бил, пока из горла брата не перестал вырываться хрип.
Тишина. Только шум крови в ушах и тяжелое дыхание.
Халид поднял голову.
Лера сидела на коленях в пяти метрах от него. Сорвала с лица мокрый никаб, тяжело дышала. По её щеке текла тушь, а на шее краснела глубокая царапина от кинжала.
— Я же говорила, — прохрипела она, пытаясь улыбнуться. — Прапорщики бы справились быстрее. Но ты тоже… эффектно. Весь в рыбьей требухе. Настоящий шейх.
Халид посмотрел на свои руки. Они были в крови — его собственной, от порезов, и братской. Он посмотрел на тело Саида.
Фаиз был прав. Дворец — это минное поле. И он только что подорвал главный заряд.
Он встал. Подошел к Лере, тяжело хромая — брат успел пнуть его по колену. Опустился перед ней на корточки.
— Ты идиотка, — сказал он, и голос его сорвался. — Какая же ты идиотка. Зачем ты вернулась?
— А ты думал, я во Франкфурте? — она ткнула его кулаком в грудь. — Я таксисту сказала, что если он не сделает круг и не высадит меня за углом, я расскажу его жене, куда он ездит по вторникам. Я спряталась в рефрижераторе с рыбой. Там пахнет лучше, чем у вас во дворце.
Халид смотрел на неё — грязную, окровавленную, с расцарапанной шеей, в этом нелепом золотом платье — и вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает смех. Дикий, истерический, освобождающий смех.
Он смеялся, запрокинув голову, а потом схватил её, прижал к себе, пачкая её куртку своей кровью, и зарыдал.
— Больше, — выдавил он сквозь слезы и смех. — Никогда. Больше. Не смей. Меня. Пугать.
— Договорились, — Лера обняла его за шею, прижимаясь мокрой щекой к его виску. — Только давай ты больше не будешь разбивать головы принцам голыми руками? У тебя маникюр портится.
Прошло пять лет.
Дворец в Аравии снова принадлежит Халиду. Но теперь это не склеп, а живой дом.
Саид жив — Халид не стал убийцей. Он отдал брата международным трибуналам за старые дела отца. Саид сидит в очень комфортной европейской тюрьме и пишет оттуда гневные письма, которые Лера использует как растопку для камина.
Халид стоит на балконе. Он всё так же носит белое, но теперь на его запястье нет четок — только старые электронные часы, подарок Леры.
— Халид! — крик из сада. — Ты собираешься помогать или так и будешь стоять столбом?!
Он улыбается.
Лера в старых джинсах и его футболке, перемазанная в земле, пытается посадить в каменистую почву Аравийской пустыни саженец сибирской кедровой сосны. Рядом стоит дядя Коля (он прилетел консультировать охрану дворца и остался на год) и дает ценные указания.
— Ты глубже копай, дочка! Корням дышать надо! Что это за земля? Это же цемент! Тут ничего, кроме верблюжьей колючки, не росло!
— Вырастет, — пыхтит Лера. — Куда оно денется, когда за него сам шейх агрономию сдает?
Халид спускается в сад. Подходит к ней сзади, обнимает, утыкаясь носом в её макушку. От неё пахнет потом, землей и свободой.
— Зачем тебе здесь сосна? — спрашивает он. — Здесь плюс сорок.
— Зато когда она вырастет, — Лера вытирает лоб тыльной стороной ладони, оставляя грязный след, — у нас будет самая одинокая и самая суровая елка на всем Ближнем Востоке. Будем на Новый год вешать на неё финики.
Халид целует её в висок.
Он смотрит на её лицо. На россыпь веснушек, которые солнце Аравии так и не смогло вытравить. На морщинки в уголках глаз от её вечной улыбки.
Их мир соткан из противоречий: ледяной снег Калуги и обжигающий песок, золотые купола и теплица с помидорами, английский виски и самогон от дяди Коли.
— Я люблю тебя, — говорит он ей на ухо.
— Я знаю, — отвечает она, не оборачиваясь, продолжая утрамбовывать землю вокруг хрупкого деревца. — Держи лопату, шейх. Солнце скоро сядет, а нам еще эту тундру поливать.
И где-то высоко, в раскаленном синем небе, кружит орел. Он смотрит вниз, на двух людей в саду, и, наверное, думает, что люди — самые странные существа на свете. Но, глядя на них, орел почему-то не чувствует голода. Он чувствует только покой.
Зима в этом году в Калуге выдалась лютая. Снег лежал не пушистыми сугробами, а плотной, серой от копоти коркой.
Лера стояла на перроне Казанского вокзала, притопывая ногой в тяжелом ботинке.
— Если он привезет еще один золотой «Ролекс», я этот «Ролекс» ему в одно место вставлю, — мрачно пообещала она в пространство.
Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял Халид. На нем было длинное черное пальто, которое стоило как подержанный «Боинг», но выглядел он в нем на фоне суетливой московской толпы как инородное тело. Инопланетянин, которого заставили стоять в очереди за шаурмой.
— У нас в стране принято дарить подарки родителям невесты, — сухо парировал он. — Мой отец дарил верблюдов. Верблюдов у твоего дяди уже три. Золото — это универсальный эквивалент.
— Эквивалент чего? — фыркнула Лера. — Мои комплексы? Дядя Коля комплексует только тогда, когда его помидоры киснут.
Из подошедшего поезда «Москва — Абакан» повалил народ. Суровые мужики с баулами, женщины в пуховиках, пахнущих дымом и дорогами.
И тут Лера увидела его.
Дядя Коля шел через толпу, как ледокол. В старой камуфляжной куртке, с огромным баулом в одной руке и связкой вяленой рыбы в другой. За ним семенила тетя Зина — маленькая, круглая, закутанная в оренбургский платок так, что виднелся только кончик носа.
— Валерка! — рявкнул дядя Коля, завидев дочь. — Худая какая. Тебя там что, в твоем Лондоне не кормят?
— Папа! — Лера бросилась ему на шею, едва не сбив с ног.
Дядя Коля похлопал её по спине, отстранил, критически осмотрел с ног до головы, а затем перевел взгляд на Халида.
Халид сделал шаг вперед, протягивая руку.
— Здравствуйте, Николай Степанович. Я…
Дядя Коля проигнорировал его руку. Подошел вплотную, задрал полу его дорогого пальто, пощупал подкладку, хмыкнул, затем бесцеремонно ткнул пальцем в пряжку ремня.
— Итальянская. Дешевка.
— Папа! — ахнула Лера.
— Что «папа»? — дядя Коля не отрывал тяжелого взгляда от Халида. — Ты, вашество, мою дочь в шелка одел, а сам ходишь, как петух ощипанный. Холодно небось?
— Нормально, — процедил Халид, хотя от московского ветра у него уже свело челюсть.
— Нормально ему, — передразнил старик. — Снимай свою балаклаву.
Он ловко, одним движением расстегнул пальто Халида, стянул с него шарф из тонкой шерсти и, к ужасу Леры, намотал на шею шейху свой собственный — колючий, шерстяной, пахнущий псиной и табаком.
— Носи. Чтоб яйца не отморозил. Мне внуки здоровые нужны, а не ледышка в мавзолее.
Халид стоял с каменным лицом, пока старый полковник спецназа превращал его в капусту.
— Тетя Зина, хоть вы скажите что-нибудь! — взмолилась Лера.
— Хороший зять, — кивнула тетя Зина, доставая из сумки термос. — Тихий. И шейка вон какая длинная, удобно платком заматывать. Пойдемте, горе луковое, я вам в поезде курочку пожарила. А то от ваших лобстеров язва будет.