В купе было тесно, жарко и пахло озоном, курицей и мазутом.
Дядя Коля разлил по пластиковым стаканчикам коньяк. Себе, Халиду и Лере. Тетя Зина пила чай с малиновым вареньем.
— Ну, — дядя Коля поднял стаканчик, глядя на Халида поверх очков. — За знакомство. Только учти, Халид, у нас в семье сухой закон. Это чисто для дезинфекции.
Они выпили. Халид крякнул, но сдержал лицо. После того как он пил аравийский кофе, настоянный на кардамоне и скорпионах, русский коньяк казался просто очень крепким компотом.
— Значит так, — дядя Коля закусил лимоном. — Я тут справки навел. Через старых товарищей.
Лера напряглась. Сейчас начнется допрос.
— Бизнес твой чистый, — кивнул старик. — Отмыл ты его грамотно. Это я уважаю. Но методы…
— Методы были вынужденные, — Халид смотрел прямо в глаза тестю.
— Вынужденные — это когда ты соседу морду бьешь за то, что он забор передвинул, — отрезал дядя Коля. — А ты, сынок, в такие игры играл, где пешки — это люди.
— Больше не играю, — твердо сказал Халид.
— Посмотрим, — старик откинулся на спинку. — Главное условие моей дочери. Ты это усвоил?
— Какое? — не понял Халид.
— Она работает. Я знаю, что у тебя денег — залейся. Но моя Лерка — врач. И она будет резать людей. Или лечить. Короче, ковыряться в чужих потрохах. И ты, — дядя Коля наставил на него палец, — не смеешь строить ей там золотые клиники с павлинами. Пусть работает в государственной больнице. Среди нормальных людей.
Лера сидела, вжавшись в угол, и переводила взгляд с отца на мужа. Халид молчал. В его глазах на секунду мелькнула тень того самого, властного шейха.
— В государственной больнице, Николай Степанович, очереди на полгода и зарплата…
— А ты добавишь, — перебил его дядя Коля. — Только так, чтоб она не знала. На карту кинешь. А то зашьет тебя однажды по пьяни прямо в приемном покое, если узнает, что ты опять её опекаешь.
Халид вдруг усмехнулся. Искренне, по-человечески.
— Она меня уже штопала. В Лондоне. Когда я с Саидом на рынке… развлекался.
— И как? — заинтересовался дядя Коля. — Ровно шьет?
— Криво, — вздохнул Халид, осторожно трогая шрам под ребрами. — Шов как зигзаг на старых джинсах. Но держится.
Тетя Зина всплеснула руками:
— Батюшки, страсти-то какие! Лерка, ты зачем мужа покалечила?
— Он сам нарвался, — буркнула Лера, пряча улыбку.
Дядя Коля снова наполнил стаканчики.
— Ладно, — смягчился он. — Живы, и слава богу. Давай, зять. За то, чтобы ты у меня понял одну вещь.
— Какую? — Халид взял стаканчик.
— Власть — она как тот песок твой. Сжимаешь в кулаке — он сквозь пальцы лезет. Отпустишь — лежит смирно. Ты свою власть отпустил ради бабы. Это либо высшая степень глупости, либо самая большая мудрость. Я пока не решил. Но дочка моя счастливая, а это значит, что ты, по ходу, мудрец.
Он чокнулся с Халидом.
Халид посмотрел на Леру. Она спала, положив голову на стол, подложив под щеку ладошки. Ресницы подрагивали.
— Я не мудрец, — тихо сказал он. — Я просто человек, которому очень повезло.
Абакан встретил их -40.
Воздух был таким колючим, что казалось, если открыть рот, зубы раскрошатся.
Дом дяди Коли изменился. К старому срубу прилепили второй этаж — стеклянный, современный, с панорамными окнами.
— Это что за оранжерея? — спросил Халид, выгружая чемоданы.
— Зимний сад, — гордо сказал дядя Коля. — С подогревом пола. Я там теперь ананасы ращу. Назло империалистам.
Они вошли в дом. Пахнуло жаром натопленной печи, сушеными травами и чем-то неуловимо родным.
В гостиной, в огромном вольере, сидел…
— Это что за курица-мутант? — спросил Халид.
— Это не курица, — обиделась тетя Зина. — Это павлин. Петрович.
— Откуда в Сибири павлин?!
— Соседка из Москвы привезла, не справилась, — пояснила Лера, стягивая пуховик. — Отдала нам. Дядя Коля его в теплицу выселил, тот там тропики развел.
Павлин Петрович, услышав свое имя, распустил хвост. Хвост был облезлый, половина перьев вытерта, но вид он имел гордый.
Халид смотрел на эту картину: заснеженная тайга за окном, стеклянная оранжерея с ананасами, облезлый павлин и его жена, которая уже деловито надевала тетин Зинин передник, чтобы идти помогать на кухне лепить пельмени.
Это был самый абсурдный, самый нелогичный и самый счастливый мир, который он когда-либо видел.
— Я не буду есть ананасы, — мрачно сказал Халид, ставя чемодан. — У меня от них изжога.
— А тебя никто и не заставляет, — донесся с кухни голос дяди Коли. — Иди лучше дров наколи, шейх. Руки у тебя, я смотрю, не отсохли.
Халид посмотрел на свои руки. Потом на Леру. Она стояла у зеркала, смывая с лица дорожную пыль, и напевала что-то под нос.
Он подошел к ней сзади, обнял, зарылся лицом в её волосы, пахнущие морозом и дешевым шампунем.
— Я люблю тебя, — прошептал он.
— Я знаю, — она потерлась о его щеку. — Иди, коли дрова, Ромео. А то дядя Коля заставит тебя Петровичу хвост выщипывать. Он его боится.
Халид вздохнул, поцеловал её в макушку и пошел в сарай за топором.
Где-то вдалеке, в морозной дымке, выл сибирский ветер. Но в доме было тепло. И это тепло пахло не властью и не золотом. Оно пахло домом.
Утро в Сибири началось с выстрелов.
Халид подскочил на кровати, рука автоматически метнулась к тому месту на бедре, где обычно висела кобура. Пусто.
— Лера, — он потряс жену за плечо. — У дяди Коли началась война с местными?
Лера сонно приоткрыла один глаз.
— Это не война, это утренняя дойка, — пробормотала она и снова отвернулась к стене. — И вообще, в доме врача слово «выстрел» звучит как диагноз. Спи.
Но Халид уже не мог спать. Он накинул тулуп прямо на пижамные штаны и вышел на крыльцо.
Мороз ударил по легким, выбивая дух. Воздух звенел.
Дядя Коля стоял у сарая в одних валенках, кальсонах и накинутой на плечи фуфайке. Пар от него валил, как от паровоза. В руках он держал не винтовку, а старый, местами тронутый ржавчиной, но ухоженный автомат Калашникова. Он методично щелкал затвором, протирая детали промасленной ветошью.
— Доброе утро, Николай Степанович, — осторожно сказал Халид. — У нас в Лондоне принято начинать день с йоги. У вас, я смотрю, традиции иные.
Дядя Коля даже не поднял головы.
— Нормальные традиции, — буркнул он. — Смазка на морозе дубеет. А у меня завтра охота. Егерь звонил, кабан пошел секач, злой, как собака. Надо «Сайгу» твою проверить.
— Мою что? — опешил Халид.
— «Сайгу». Я тебе на день рождения подарил. В сейфе стоит, в бане. Думал, ты обрадуешься. Все шейхи любят пострелять, я в кино видел.
Халид сглотнул. Он вспомнил свой день рождения месяц назад. Дядя Коля тогда был непривычно трезв, долго тряс ему руку и вручил тяжелую коробку, перевязанную бечевкой. Халид, воспитанный на ритуальных кинжалах, принял это за очередной сувенир. Он даже не открывал её, решив, что это какой-то сложный русский самовар.
— Это… автомат? — уточнил он.
— Ну не балалайка же, — дядя Коля наконец посмотрел на него. — Слушай, араб. Я тебя уважаю. Ты дочку мою любишь, пельмени руками лепить научился, даже Петровичу хвост не выдернул, когда он тебе на «Майбах» нагадил. Но ты пойми. Здесь, в тайге, если у мужика в сейфе только годовой отчет и зубная щетка — это не мужик. Это бухгалтер.
Он любовно щелкнул предохранителем.
— А я хочу, чтобы мой зять был мужиком. Так что вали в баню, доставай ствол. Будем пристреливать. Только уши ватой заткни, а то у тебя мозги из Лондона вытекут.
Баня дяди Коли — это было отдельное государство.
Халид, сидя на полке в чем мать родила, чувствовал, как его кожа покрывается волдырями, а потом — инеем. Дядя Коля плескал на камни какой-то ядерный настой, от которого глаза слезились, а легкие выворачивались наизнанку.
— Дыши, — командовал старик, размахивая веником. — Выгоняй из себя всю эту нефтяную дрянь.
— Я сейчас выгоню из себя душу, — прохрипел Халид.
После третьего захода они сидели в предбаннике. Халид был красным, как рак, и впервые за пять лет чувствовал себя абсолютно чистым. На столе лежала вскрытая коробка от «Сайги».
— Баланс хороший, — одобрительно кивнул дядя Коля, собирая приклад. — Заводская сборка, но я шептало полирнул. Бьет в копейку.
Они вышли на задний двор. Дядя Коля повесил на березу старую кастрюлю.
— На сто метров. Без оптики. Покажи класс, зятек.
Халид взял автомат. Руки легли на цевье сами собой. Мышечная память — страшная вещь. Сколько раз в юности, еще до того, как стать шейхом, он ездил с отцом на полигоны…
Он вскинул «Сайгу», прищурился. Выстрел щелкнул сухо, по-зимнему.
Кастрюля на березе даже не шелохнулась. Пуля ушла в снег метрах в пяти левее.
— Тьфу, — сплюнул дядя Коля. — Руки трясутся. Переел, что ли?
— Я пять лет ручку только подписывал, — обиделся Халид.
Он выстрелил еще раз. Мимо.
Третий раз. Снова мимо, но уже ближе.
— Расслабь кисть, — вдруг сказала Лера.
Она стояла на крыльце, закутанная в тулуп, с кружкой чая.
— Ты пытаешься его удержать, как будто он сейчас убежит. Ты же не вазу несешь. Ты его направляешь.
Халид посмотрел на неё, потом на автомат.
Он выдохнул. Представил, что это просто продолжение его руки.
Выстрел.
Кастрюля с грохотом улетела в сугроб.
— Вот, — удовлетворенно кивнул дядя Коля. — Можешь, когда не выпендриваешься.
Халид передал ему оружие и вдруг, сам от себя не ожидая, схватил горсть колючего, мерзлого снега и растер им лицо.
— Знаешь, — сказал он, тяжело дыша паром, — когда я был шейхом, я думал, что власть — это когда ты можешь купить всё. А сейчас я понимаю, что власть — это когда ты можешь вот так выйти в минус сорок, пострелять по кастрюлям, а потом тебя отругает тесть и жена принесет чай с чабрецом.
— Растешь над собой, — ухмыльнулся дядя Коля. — Ладно, пошли в дом. А то у Лерки там тесто подошло. Будем учить тебя лепить косичкой, а то твои пельмени похожи на… кхм… мужские органы. Теща стесняется их варить.