Вечером за столом собрался весь цвет деревни.
Сидели плотно. Пахло чесноком, жареным мясом и самогоном. Напротив Халида сидел Михалыч — местный егерь, огромный мужик с бородой по грудь. Рядом — отец Михаил, настоятель единственной на три района церквушки, тоже человек внушительных размеров.
— Так что, Вашество, — Михалыч пододвинул к себе блюдо с пельменями. Прозвище «Вашество» прилипло к Халиду намертво и произносилось исключительно с уважением. — Жениться на нашей-то — это вам не нефть качать. Это ответственность.
— Я качаю, — Халид подлил егерю настойки.
— Это правильно, — кивнул Михалыч. — Но бабу баловать нельзя. Вот моя Нинка вчера на меня скалкой замахнулась. За что? За то, что я кабанью ногу в бане забыл, она завонялась.
— И? — с интересом спросил отец Михаил, хрустя огурцом.
— И что? — Михалыч пожал плечами. — Дал скалкой по лбу. Для порядка. А потом сам полы в бане вымыл. Равновесие.
Лера подавилась компотом.
— Папа! — возмутилась она. — Вы чему его учите? Он меня в Лондон возил, на оперы!
— Оперы — это хорошо, — степенно кивнул дядя Коля, накладывая себе в тарелку гору салата. — Но опера — она сегодня есть, а завтра нет. А жена — она навсегда. И если она борщ пересолила, ты ей не «Вивальди» пой, а скажи прямо. Но любя.
Халид смотрел на этих людей. На их обветренные лица, на крепкие руки, на то, как они просто и честно живут. В его мире интриг, где каждое слово имело двойное дно, эта простота была как глоток того самого ледяного воздуха.
— Я понял, — серьезно сказал он, глядя на Леру.
— Что ты понял? — подозрительно прищурилась она.
— Что если ты пересолишь борщ, я вымою полы. Но если ты тронешь мою «Сайгу» — будешь спать в оранжерее с павлином.
Отец Михаил басовито рассмеялся, от чего затряслись стены.
— Воистину мудрое решение! Наливай, Николай Степанович.
Тетя Зина всплакнула от умиления:
— Ох, зятек… Золотой ты человек. Хоть и басурманин.
— Я православный, — тихо напомнил Халид. — Крестили меня. В Дамаске, правда, но батюшка был настоящий.
— Ну, в Дамаске — это не считается, там жарко, — махнула рукой тетя Зина. — Надо будет тебя в нашу купель окунуть. Чтоб наверняка.
Халид посмотрел на Леру. Она смотрела на него, и в её глазах плясали чертики. Она была дома. И он, как ни странно, тоже.
— Я больше не шейх, — подумал он, поднимая стопку. — Я теперь просто мужик, у которого есть автомат, тесть-полковник и жена, которая штопает его лучше любой медсестры.
И в этой мысли было больше покоя, чем во всех сокровищах его мертвого дворца.
Тайга дышала.
Это было не просто движение ветра в кронах вековых кедров. Это был низкий, утробный гул замерзшей земли, который Халид чувствовал подошвами сапог.
— Не дыши в спину, — прошипел Михалыч, припав к окулярам бинокля. — Он чует. Секач — он умнее прокурора.
Халид замер. Рядом, в сугробе, сидел дядя Коля. Он был в белом маскхалате, и из всей амуниции только глаза выдавали в нем матерого хищника.
Они сидели в засаде на вышке уже шестой час. Мороз пробирал даже сквозь термобелье и дорогую канадскую куртку. Халид посмотрел на свои руки. Пальцы в тонких тактических перчатках слегка подрагивали. Не от холода. От адреналина.
— Вон он, — выдохнул Михалыч. — Левый сектор, у валежника.
Халид вскинул «Сайгу». Сердце пропустило удар, а потом рухнуло куда-то в желудок.
Огромная черная гора мышц. Клыки торчат вверх, как турецкие ятаганы. Секач стоял боком, разрывая мерзлую землю в поисках желудей. От него веяло первобытной, дикой мощью.
— Бей под лопатку, — прошептал дядя Коля. — Чуть выше, чем в человека. Кость там тонкая.
Халид поймал в прицел черный горб. Палец лег на спусковой крючок.
В этот момент секач поднял голову. Их взгляды встретились. Расстояние — сто двадцать метров.
В прицеле зверь казался огромным, как танк. И в его маленьких красных глазках не было страха. Только холодная ярость.
«Я не боюсь тебя», — подумал Халид.
Палец выбрал свободный ход.
Выстрел ударил по ушам, несмотря на наушники.
Секач хрюкнул, осел на задние ноги, но не упал. Развернулся и, ломая кусты, ринулся в чащу.
— Твою ж мать! — взревел Михалыч. — Подранок! Теперь уйдет в болото, ищи его там!
— За ним! — Халид передернул затвор.
— Стой, дурак! — дядя Коля схватил его за ремень. — Куда в чащу? Он сейчас петлять начнет, он тебя на клыки и насадит. Обложим логово, собак пустим.
— У него моя пуля! — Халид сбросил руку тестя. В нем проснулся тот самый мальчишка с полигона, а следом — тот самый шейх, который привык, что любая цель должна быть добита. — Я его ранил, я и пойду.
Он перехватил автомат поудобнее и шагнул в сугроб, провалившись по пояс.
Следы крови вели в бурелом.
Халид шел один. Дядя Коля и Михалыч остались на просеке, пытаясь завести снегоход — лыжи вязли в глубоком снегу.
Тишина давила. Только хруст наста под ногами.
Халид снял рукавицы, чтобы лучше чувствовать цевье. Пальцы тут же прихватило морозом.
Секач лежал в яме, под вывороченным корнем кедра. Он умирал.
При виде человека он не зарычал. У него просто не осталось сил. Он приподнял верхнюю губу, обнажая желтые, смертоносные клыки.
Халид подошел на расстояние пяти шагов.
Зверь смотрел на него. В его глазах медленно гасла жизнь, но ярость всё еще горела.
— Прости, — тихо сказал Халид. — Это не твоя земля. Это её дом.
Он поднял автомат, чтобы добить, избавив от мучений.
И в этот момент секач прыгнул.
Это был не прыжок здорового зверя. Это был бросок умирающей пружины.
Огромная туша весом в три центнера полетела вперед. Халид не успел отскочить. Он только успел выставить автомат перед собой, как щит.
Удар был такой силы, что «Сайга» вылетела из рук, а самого Халида отбросило на два метра назад, впечатав в ствол сосны. Воздух выбило из легких.
Секач рухнул в снег в метре от него. Он пропахал борозду своим телом и замер. Из пасти хлынула черная кровь. Он был мертв. Но он всё же достал его.
Халид медленно повернул голову. Левое бедро горело огнем. Он посмотрел вниз.
Разрыв на штанинах, и сквозь толстую ткань тактических брюк проступает темное, липкое пятно.
— Тазобедренный сустав, — вслух констатировал он, как на лекции в мединституте. Дыхание перехватило от боли. — Если перебита артерия — у меня десять минут. Если нет — я просто не дойду.
Он попытался пошевелить ногой. Острая, раскаленная игла пронзила всё тело от бедра до пятки.
— Плохо, — выдохнул он.
Снег вокруг него начал стремительно темнеть.
Лера поняла, что что-то не так, через час.
Мужчины на снегоходах должны были уже сделать круг и выйти к вышке. Рация, которую ей дал дядя Коля («Держи, доча, мало ли, медведь-шатун»), молчала.
Она вышла на крыльцо. Тетя Зина молча протянула ей бинокль.
Лера смотрела на тайгу. И чувствовала её.
— Лер, — тихо позвала тетя Зина. — Ты ж доктор. Собери сумку. Санитарную. И морфий возьми. У Коли в сейфе шприц-тюбики.
Лера не стала задавать вопросов. Она просто начала собирать рюкзак. Руки двигались сами: жгут, бинты, антисептик, нож, фонарь.
— Я иду за ними, — сказала она, застегивая куртку.
— С ума сошла? — рявкнул вошедший в дом отец Михаил. — Куда ты, баба, в ночь? Там зверь!
— Там мой муж, — Лера закинула рюкзак на плечо. — И судя по тому, что рация молчит, зверь там уже пообедал.
Она взяла «Сайгу» Халида, которую он оставил в прихожей, проверила магазин и вышла в темноту.
Она шла по его следам. Не как женщина — как волчица, у которой забирают волка. Снег не хрустел под её лыжами, она словно плыла над ним. Боль, страх, холод — всё это осталось где-то там, в теплой лондонской клинике. Здесь была только цель.
Она нашла его по запаху. Запаху крови и железа.
Халид лежал под сосной. Он уже не пытался встать. Он просто сидел, прислонившись к стволу, и зажимал бедро руками. Лицо было белым, как мука.
— Я же говорила, что твои пельмени… анатомические, — сказала Лера, падая перед ним на колени в сугроб.
— Я подстрелил танк, — прохрипел он, пытаясь улыбнуться. — Он обиделся.
Лера отбросила его руки.
Рана была страшной. Клыки секача вспороли мышцы, как бумагу, чудом не задев кость, но артерию всё-таки зацепив. Кровь пульсировала.
— Сиди смирно, Вашество, — скомандовала она. — Сейчас я буду делать тебе больно.
Она наложила жгут. Халид зарычал, вцепившись зубами в воротник своей куртки, чтобы не заорать.
— Терпи, — Лера работала быстро, её пальцы летали. — Сейчас я тебя нашпигую обезболом, и ты мне за всё ответишь. За то, что пошел один. За то, что не слушал дядю Колю.
— Ты… любишь меня? — вдруг спросил он, глядя на неё мутнеющими глазами.
Лера на секунду замерла со шприцем в руке. Посмотрела на него — окровавленного, грязного, вцепившегося в куртку зубами.
— Ненавижу, — сказала она и воткнула иглу в плечо. — Но ты всё равно мой.