Их нашли через сорок минут. Услышали выстрел Леры — она пальнула в воздух, когда увидела свет фар снегохода.
Дядя Коля спрыгнул с лыж, подбежал к дочери.
— Живы?
— Оба, — кивнула Лера, не отрываясь от раны. — Этот баран решил, что он Рембо.
Михалыч и отец Михаил аккуратно, на самодельных носилках из еловых лап, поднимали Халида.
— Тяжелый, зараза, — кряхтел Михалыч. — Как кабан.
— Я и говорю — басурманин, — вздохнул дядя Коля. — Но живучий.
Обратно ехали медленно. Халид лежал на дне снегохода, положив голову на колени Леры. Она держала его за руку, следя за пульсом.
— Если ты из-за этого бросишь курить, я тебе еще раз ногу прострелю, — тихо сказала она.
— Не брошу, — прошептал он, сжимая её пальцы. — Мне нужно чем-то руки занять, пока ты меня шьешь.
Тетя Зина ждала их на крыльце с керосиновой лампой.
— В баню его, — скомандовала она. — Там светлее. И инструмент я уже кипячу.
Всю ночь в окне бани горел свет.
Халид орал так, что, наверное, было слышно в Лондоне. Лера штопала его «зигзагом», как старые джинсы, матерясь на чем свет стоит и требуя подать ей то спирт, то сигарету.
Под утро всё закончилось.
Она вышла на крыльцо, села на ступеньки. Закурила дрожащими руками. Пахло морозом, кровью и дымом.
Дядя Коля вышел, накинул ей на плечи свой тулуп. Молча сел рядом.
— Дочка, — сказал он после долгого молчания. — Может, ну его, этот Лондон? У нас тут воздух чище. И хирург ты от бога. Нам в районную больницу как раз заведующий нужен. А этому… шейху… я инвалидность по охоте выбью.
Лера посмотрела на свои руки. Они были в крови — его и кабаньей.
— Я подумаю, пап, — тихо сказала она. — Я очень подумаю.
А в предбаннике, на столе, лежала огромная, черная голова секача. Четыре клыка.
Дядя Коля подошел, посмотрел на трофей, потом на дверь бани.
— Хороший мужик, — пробормотал он, погладив кабана по носу. — Крепкий. Только дурной. Вся в тебя, Лерка.
И над спящей сибирской деревней вставало солнце, окрашивая снег в цвет свежей крови и золота.
Халид никогда не думал, что человеческое тело может издавать столько звуков.
Треск суставов, когда дядя Коля разрабатывал ему ногу, напоминал ломающиеся сухие ветки. Хлюпанье мази, которой тетя Зина щедро мазала швы, напоминало звуки на стройке. А стоны самого Халида напоминали вой раненого волка, которого переехал трактор.
Прошла неделя.
— Шов загноится, если будешь лежать как бревно, — дядя Коля вошел в комнату, неся в руках эмалированное ведро. От ведра шел густой пар. — Давай, поднимай свой зад. В баню пойдем.
— Николай Степанович, — прохрипел Халид, пытаясь натянуть одеяло до подбородка. — У меня там три шва. И открытый перелом, если верить моей жене. Если я пойду в вашу баню, у меня там отпадет всё, что еще не отпало.
— Ерунда, — отмахнулся старик. — Пар костей не ломит. Ломит только если с полка навернуться. Лерка тебя на руках отнесет, она у тебя вон какая здоровая вымахала.
Лера стояла в дверях, скрестив руки на груди. На ней был старый медицинский халат, надетый поверх свитера.
— Я его отнесу, — согласилась она. — А потом там и оставлю. Скажу, что так и было. Будешь жить с Петровичем. Он тебе ананасами будет рану перевязывать.
Баня была не просто жаркой. Она была адом.
Халид лежал на верхней полке, чувствуя, как кожа начинает сжиматься, а уши — сворачиваться в трубочку. Дядя Коля сидел внизу и методично хлестал себя веником, издавая звуки довольного тюленя.
— Эх, хорошо! — орал он. — Вашество, поддай-ка!
Халид, превозмогая боль в ноге, дотянулся до ковшика, плеснул на камни.
Облако пара ударило в лицо. Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание.
— Дыши! — рявкнула Лера, плеснув ему в лицо ковш ледяной воды из бочки. — Дыши, я сказала! Ты же анестезиологом работал, что ты как девица?
— Я кардиохирург! — взвыл Халид, отплевываясь. — Я сердце держал! Я не подписывался на пытки инквизиции!
— Сердце он держал, — фыркнул дядя Коля, охаживая себя веником. — А вот простатит свой не держишь. Полезай в купель!
Купелью называлась дыра во льду на реке, которую дядя Коля вырубил утром.
Лера, кряхтя, стащила обмякшего Халида с полка.
— Мама, роди меня обратно, — прошептал он, глядя на черную дымящуюся воду.
— Раз, два, три! — скомандовала Лера и столкнула его в прорубь.
Шок был таким, что Халид забыл про больную ногу. Он вынырнул, отплевываясь, и схватился за край льда. Из легких вышибло воздух.
— Вот теперь ты чистый, — удовлетворенно сказала Лера, протягивая руку. — А теперь пошли домой. Я тебе водки налью. Для профилактики столбняка.
Пока Халид отпаивался чаем с медом, Лера разбирала почту.
В Лондоне у них остался небольшой офис, где сидел Фаиз, который теперь официально числился «консультантом по логистике», и пара юристов.
Лера вскрыла плотный конверт с сургучными печатями. Пробежала глазами по строчкам, написанным каллиграфическим почерком. Лицо её медленно вытянулось.
— Что там? — спросил Халид, заметив перемену в её лице. Он уже мог сидеть без стонов, хотя нога была закована в жесткий ортез. — Налоговая? Скажи им, что мы всё отдали дяде Коле на покупку трактора.
— Это от Саида, — тихо сказала Лера.
Халид напрягся, рука сама потянулась к бедру, где под пледом лежал заряженный травмат (дядя Коля настоял, что «Сайга» под подушкой — это перебор).
— Он в тюрьме. Как он пишет?
— Через адвоката, — Лера протянула ему лист. — Он в «Крыльях». Это тюрьма для особо опасных в Швейцарии. Максимальный комфорт. Пишет, что соскучился. Предлагает сделку.
Халид надел очки. Пробежал текст.
— «Твой дядя Коля — гениальный тактик, — прочел он вслух. — Но он забыл про цифровые следы. Я успел перевести сорок миллионов в биткоинах на закрытые кошельки. Ключ у меня. Но я готов отдать его тебе. Бесплатно».
— Бесплатно? — Лера приподняла бровь. — С каких пор мой брат стал филантропом?
— Читай дальше, — Халид побледнел.
«…в обмен на одну услугу. В Лондоне, в хранилище "Кутц и сыновья", в ячейке 404, лежит папка. Синяя. В ней оригиналы документов. Те самые, о которых наш отец договорился с русскими генералами в девяносто восьмом. Передай их мне. Или передай их моему покупателю. Или просто сожги. Но если ты этого не сделаешь до полнолуния, я дам ход копии. И тогда, дорогой брат, твой тесть Николай Степанович перестанет быть просто пенсионером с теплицей. Он станет международным террористом. Срока давности по тем делам нет».
В комнате повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как за окном воет вьюга и как в теплице Петрович недовольно кричит на тетю Зину.
— Он блефует, — наконец сказал Халид. — Дядя Коля никогда…
— Халид, — Лера посмотрела на него жестко, как врач на пациента. — Мой отец в девяностые вывозил из горячих точек не только людей. Он вывозил «Иглы». И я знаю, что одна такая «Игла» до сих пор лежит у него в бане, под полком. Саид знает про отца. Значит, он знает и про баню.
Халид медленно снял очки. Протер глаза.
— Если это всплывет… Его посадят. Тебя лишат лицензии. А меня…
— А тебя разорвут на куски, — закончила Лера. — Шейх, торговавший оружием с русскими. Это даже круче, чем шейх, женившийся на враче из Твери.
Дядя Коля слушал молча. Он сидел на лавке, голый по пояс, и натирал спину снегом после очередного захода в парилку (он ходил туда каждые три часа «для дезинфекции»).
— Значит, сорок мультов в биткоинах, — протянул он, отряхиваясь. — Жадный щенок. Я бы на его месте просто молчал и жрал омаров в Альпах. А он решил в шпионов поиграть.
— Николай Степанович, это сорок миллионов долларов, — осторожно напомнил Халид. — И моя жизнь.
— Да брось, — старик махнул рукой. — Жизнь у тебя хорошая. Жена — золото, теща борщи варит. А деньги… Деньги — это навоз. Сегодня нет, завтра воз.
Он прошелся по предбаннику, поскрипывая суставами.
— Папку он, конечно, нашел. Я тогда глупость сделал, не сжег её. Всё думал — пригодится. Молодой был, глупый. Хотел рычаг наверх иметь.
— И что теперь? — спросила Лера. — Мы не можем лететь в Лондон. Твоя нога, Халид. Ты через границу не пройдешь, тебя рентген просветит насквозь, там металл в кости.
— Мне не надо проходить, — Халид посмотрел на жену. — Мне надо, чтобы папка исчезла.
— Я не полечу, — отрезала Лера. — Я не оставлю тебя здесь одного с этим павлином-маньяком.
— Я полечу, — раздался голос от двери.
Там стоял Фаиз.
Старик вошел, стряхивая снег с дорогого, но уже помятого пальто. Он выглядел уставшим, но глаза его были ясными.
— Мой господин, — Фаиз склонил голову. — Я старый человек. Мне не нужны биткоины. Мне нужно, чтобы душа моего друга Николая не сгнила в Гуантанамо. И чтобы вы жили.
— Фаиз, это ловушка, — сказал Халид. — Саид не отдаст ключ просто так.
— Конечно, не отдаст, — впервые за весь разговор улыбнулся Фаиз. — Поэтому мы не будем просить. Мы возьмем.
Он достал из внутреннего кармана флешку.
— Пока наш уважаемый шейх лежал в бане, я нанял одного… специалиста. Из русских. Хакер. Он уже в Лондоне. Ячейка 404 — это не сейф. Это серверная. Документы давно оцифрованы. Саид хочет, чтобы вы сожгли оригинал, пока он сливает цифровую копию тем, кто заплатит ему за неё миллион.
Дядя Коля крякнул.
— Вот же сукин сын. Умный, зараза.
— Мы сольем копию сами, — Фаиз вставил флешку в старый ноутбук дяди Коли. — Но не террористам. А в Интерпол. И в ФСБ. Пусть они разбираются, кто в девяностые кому ракеты возил. А мы… мы просто заберем наши биткоины.
Халид смотрел на экран ноутбука, где Фаиз уже вводил команды.
— Это незаконно, — тихо сказал он.
— Халид, — Лера подошла и положила руку ему на здоровое колено. — Ты пять лет пытался быть святым. Ты отдал корону, ты отдал власть. Ты даже ананасы в теплице разрешил сажать. Но иногда, чтобы защитить свой дом, нужно просто взять в руки «Сайгу». Или флешку.
Халид посмотрел на неё. Потом на дядю Колю, который уже разливал по стопкам «для храбрости». Потом на Фаиза.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я всю жизнь думал, что я — хищник. А я оказался просто сторожевым псом.
— Хороший пес — тоже хищник, — ухмыльнулся дядя Коля. — Особенно когда у него кость отбирают. Ну, вздрогнули? За победу пролетариата над шейхами.
Халид взял стопку. Водка обожгла горло.
За окном бушевала вьюга, заметая следы на снегу. Но впервые за долгое время Халиду не было страшно.
Пустыня научила его выживать. Сибирь научила его жить. А Лера научила его тому, что иногда лучший способ защитить свою любовь — это просто нажать кнопку «Delete».