Глава вторая. Молитва, оставшаяся без ответа
Утро в Акицу началось с похорон.
Не было ни гроба, ни погребальной процессии, ни плача родственников. Люди просто собрались у святилища и смотрели на пустую деревянную табличку, которая ещё вчера носила имя божества.
Старший жрец Кадзэо провёл всю ночь перед алтарём.
Он не спал. Не ел. Не позволял никому входить в главный зал.
Когда первые лучи солнца коснулись крыши святилища, он вышел наружу.
Лицо старика казалось высеченным из серого камня. Его белые одежды были измяты, а на правом рукаве темнело пятно крови.
— Что произошло? — спросил кто-то из толпы.
Кадзэо остановился на верхней ступени.
— Боги услышали нас.
Люди переглянулись.
— Тогда почему снег… — начала пожилая женщина.
— Боги услышали нас, — повторил жрец, повысив голос. — Но это не значит, что их ответ предназначен для человеческого понимания.
Рэн стоял в нескольких шагах от толпы, рядом с Хару.
Он заметил, что жрец избегает смотреть людям в глаза.
— Он лжёт, — тихо произнёс Хару.
Рэн повернул голову.
— Не говори так громко.
— Ты ведь тоже это видишь?
— Я вижу, что он напуган.
— Это не ответ.
Рэн посмотрел на святилище.
На пустую табличку.
— Пока мы не знаем достаточно, чтобы обвинять кого-либо.
Хару усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это обычно правильно.
— А если однажды будет неправильно?
Рэн не ответил.
В толпе началось движение.
Кадзэо спустился по ступеням и подозвал нескольких старейшин. Они последовали за ним внутрь, после чего двери главного зала закрылись.
Люди остались ждать.
Кто-то молился.
Кто-то плакал.
Некоторые уже начали говорить о том, что нужно отправить посланника в столицу.
А один мужчина, торговец рыбой, громко заявил, что больше никогда не принесёт святилищу ни единого рисового зерна.
Обычные человеческие реакции на то, чего никто не мог объяснить.
Рэн вдруг почувствовал, что чёрная линия на ладони стала холоднее.
Он незаметно сжал руку.
— Покажи.
Мио стояла позади него.
Рэн обернулся.
— Что?
— Руку.
Она выглядела так, будто не спала всю ночь. Под глазами залегли тени, а волосы были собраны небрежно, словно она делала это в темноте.
— Ты плохо выглядишь, — сказал Рэн.
— Спасибо. Именно такого утешения я ждала.
— Я могу приготовить тебе чай.
— Только не солёный.
Он улыбнулся.
Мио протянула руку.
— Рэн.
Её голос стал серьёзным.
Он некоторое время смотрел на неё, затем разжал пальцы.
Мио осторожно взяла его за запястье.
Чёрная линия начиналась у основания большого пальца и тянулась к внутренней стороне руки. Теперь она достигала середины ладони.
Вокруг неё кожа приобрела бледный, почти восковой оттенок.
— Это появилось вчера? — спросила она.
— После колокола.
— Больно?
— Нет.
— Не лги.
— Не болит.
Мио провела пальцем рядом с чёрной линией, не касаясь её.
Её рука внезапно дрогнула.
— Холодная, — прошептала она.
— Я знаю.
— Рэн, это не обычная рана.
— Я тоже догадался.
Она подняла глаза.
— Ты слышал, что сказал старик?
Рэн замер.
— Откуда ты…
— Я видела, как ты упал. И видела, что он стоял рядом с тобой. Но когда я попыталась подойти, мне показалось…
Она замолчала.
— Что?
— Будто между нами была стена.
Рэн нахмурился.
— Какая стена?
— Не знаю. Я видела тебя, слышала твой голос, но не могла сделать ни шага. А потом всё исчезло.
Он посмотрел на её лицо.
Мио редко пугалась. Даже когда в детстве они с Хару заблудились в лесу во время грозы, она нашла дорогу обратно раньше, чем Рэн успел признаться, что сам не знает, куда идти.
Но сейчас она боялась.
И старалась это скрыть.
— Ты знаешь, что означает эта метка? — спросил он.
— Нет.
— Тогда мы выясним.
— А если лучше не выяснять?
Рэн посмотрел на неё.
— Тогда она всё равно останется на моей руке.
Мио опустила взгляд.
— Ты всегда выбираешь самый трудный путь.
— Кто-то должен.
— Нет, Рэн. Не должен.
Он хотел ответить, но из главного зала донёсся глухой удар.
Двери распахнулись.
Изнутри вышел один из молодых помощников Кадзэо. Его звали Сэйдзи. Он служил при храме всего четыре года и обычно отличался спокойствием, которое иногда граничило с равнодушием.
Теперь он был бледен.
— Все должны разойтись, — произнёс он.
— Почему? — крикнул кто-то.
— Святилище закрывается.
— Но что случилось?
Сэйдзи обвёл взглядом толпу.
На мгновение его глаза остановились на Рэне.
И он побледнел ещё сильнее.
— Жрецы решили провести очищение.
— Какое очищение? — спросил Рэн.
Сэйдзи не ответил.
Он лишь отвернулся и попытался закрыть двери.
Но Рэн успел заметить то, что находилось у него на шее.
Небольшой бумажный амулет.
Точно такой же, какой вчера вечером висел на священной табличке.
Только теперь на нём было написано другое имя.
К полудню деревня разделилась.
Одни считали произошедшее испытанием богов. Другие — предупреждением. Третьи вообще отказывались говорить о случившемся.
Кадзэо приказал прекратить все празднества и запретил жителям приближаться к святилищу после заката.
На главных воротах повесили красные ленты.
Никто не объяснил, что они означают.
Рэн провёл большую часть утра, помогая соседям чинить повреждённые фонари. После ночного снегопада многие из них оказались разбиты, а несколько домов пострадали от упавших ветвей.
Работа помогала думать.
Когда руки заняты, разум хотя бы ненадолго перестаёт возвращаться к тому, чего не понимает.
Но чёрная линия не давала забыть.
Она медленно продвигалась вверх.
К полудню достигла запястья.
Рэн несколько раз пытался смыть её водой. Потом растирал кожу тканью. Наконец, даже воспользовался ножом, осторожно проведя лезвием по поверхности.
Никакого результата.
Линия находилась не на коже.
Она была под ней.
Будто тонкая чёрная нить проходила сквозь плоть.
— Если продолжишь, то лишишься руки раньше, чем узнаешь, что с ней происходит.
Рэн поднял голову.
Перед ним стоял Хару.
— Ты давно здесь?
— Достаточно, чтобы понять, что ты занимаешься глупостями.
— Я проверял.
— Ножом?
— Он был под рукой.
Хару покачал головой.
— Иногда мне кажется, что мать оставила меня не тебе на попечение, а тебе — на проверку терпения.
Рэн усмехнулся.
— Она знала, что ты справишься.
Хару сел рядом на перевёрнутое ведро.
Некоторое время братья молчали.
Затем младший заговорил:
— Ты помнишь, что сказал отец перед смертью?
Рэн перестал перебирать доски.
— Не помню.
— Неправда.
— Хару…
— Он сказал, что ты не обязан становиться вместо него отцом.
Рэн медленно положил доску на землю.
— Ты был маленьким.
— Но я помню.
Ветер шевелил траву возле дороги.
— Я помню, как ты после его смерти работал на двоих. Как перестал покупать себе новую одежду. Как отдавал мне свою порцию, когда еды не хватало. Как сидел возле матери каждую ночь, пока она болела.
Хару посмотрел на брата.
— Я помню всё это, Рэн.
— И что?
— И я не хочу, чтобы ты продолжал жить так, будто всё ещё должен кому-то за то, что остался жив.
Рэн отвернулся.
Эти слова задели сильнее, чем он ожидал.
— Я не чувствую себя должником.
— Тогда почему ты никогда не думаешь о себе?
Рэн хотел сказать, что это не имеет значения.
Но Хару уже поднялся.
— Знаешь, что я думаю? — спросил он.
— Что?
— Что в следующий раз, когда ты решишь умереть ради кого-нибудь, сначала спросишь меня.
Рэн невольно рассмеялся.
— И что ты ответишь?
— Что я запрещаю.
— У тебя нет таких полномочий.
— Тогда я просто пойду за тобой и буду мешать.
Хару улыбнулся.
Рэн посмотрел на него и почувствовал странное облегчение.
Пока Хару мог шутить, мир ещё не окончательно сошёл с ума.
Вечером Мио пришла к ним домой.
Она принесла небольшой свёрток, перевязанный белой нитью.
— Что это? — спросил Рэн.
— Книга.
— Какая?
— Старая храмовая запись. Я нашла её в архиве.
Хару выглянул из-за плеча брата.
— Ты украла книгу?
— Взяла.
— Без разрешения?
— С разрешения.
— Чьего?
— Своего.
Хару одобрительно кивнул.
— Мне нравится этот способ.
Мио развернула свёрток и положила книгу на стол.
Обложка была сделана из тёмной кожи. На ней не было названия, только семь небольших углублений, расположенных в форме круга.
Рэн сразу узнал символы.
Те самые семь знаков, которые видел на деревянной табличке утром.
Он достал её из рукава.
Мио резко подняла голову.
— Откуда она у тебя?
— Сегодня утром оставила чёрная птица.
Она взяла табличку и положила рядом с книгой.
Символы совпадали.
Хару посмотрел на них.
— Вы оба понимаете, что сейчас происходит?
— Нет, — ответил Рэн.
— Прекрасно. Тогда я единственный здесь, кто сохраняет здравый смысл.
Мио не улыбнулась.
Она открыла книгу.
Первые страницы были заполнены записями о подношениях, именами служителей и описаниями древних церемоний. Некоторые записи датировались более чем четырьмястами годами назад.
На тридцать седьмой странице почерк изменился.
Строки стали неровными, словно писавший торопился.
Мио прочитала вслух:
— «В год, когда небеса отвернулись от земли, семь имён были запечатаны. Людям приказали забыть их, а жрецам — хранить молчание. Ибо тот, кто произнесёт имя отвергнутого, услышит голос, который не должен звучать».
Рэн наклонился ближе.
— Отвергнутого кем?
Мио перевернула страницу.
Там было изображено семь кругов.
Шесть из них были перечёркнуты.
Последний оставался пустым.
Под рисунком стояла короткая запись.
«Когда седьмой вновь обретёт имя, милость закончится».
Хару нахмурился.
— Это ведь просто старая легенда?
Мио не ответила.
Она перелистнула ещё несколько страниц.
Затем остановилась.
— Здесь что-то есть.
В нижней части листа располагалась едва заметная надпись. Чернила почти выцвели, а бумага потемнела от времени.
Рэн прочитал её.
«Первым признаком станет снег, падающий в день благодарения. Вторым — голос, произносящий имя того, кто уже однажды умер».
В комнате стало тихо.
Хару медленно повернулся к брату.
— Рэн…
Тот не ответил.
Он смотрел на следующую строчку.
«Третьим станет появление знака на руке избранного».
Мио закрыла рот ладонью.
Рэн медленно поднял левую руку.
Чёрная линия достигала уже локтя.
— Что означает избранный? — спросил Хару.
Мио покачала головой.
— Я не знаю.
— А что будет дальше?
Она снова посмотрела в книгу.
Под предыдущей записью находились ещё несколько строк.
Они были написаны другим почерком, более свежим.
«Избранный не получит благословения. Не получит силы. Не получит защиты.
Ему оставят только память.
И когда придёт время, он вспомнит, почему боги решили отвернуться».
Рэн почувствовал, как в комнате стало холоднее.
Он посмотрел на огонь в очаге.
Пламя дрогнуло.
Затем погасло.
Все трое замерли.
За окном раздался тихий стук.
Один раз.
Потом второй.
Хару медленно поднялся.
— Не открывай, — прошептал Рэн.
Стук повторился.
Мио закрыла книгу.
Рэн подошёл к окну и осторожно отодвинул занавеску.
На улице никого не было.
Только чёрная птица.
Она сидела на подоконнике, глядя прямо на него.
В её клюве находился небольшой клочок бумаги.
Рэн открыл окно.
Птица не улетела.
Она протянула голову вперёд и выпустила бумагу.
На ней было всего одно предложение.
«Не позволяй брату увидеть седьмое имя».
Рэн перечитал надпись.
Затем перевернул лист.
На обратной стороне стояла дата.
Не сегодняшняя.
Не вчерашняя.
Дата, которой ещё не существовало.
Через семь дней.
Внизу была приписка:
«В этот день один из вас перестанет быть человеком».
Рэн почувствовал, как холодная линия на руке пульсирует.
Раз.
Два.
Три.
Он обернулся.
Хару стоял возле стола и смотрел на открытую книгу.
Мио пыталась закрыть её, но страницы почему-то не двигались.
И тогда Рэн увидел то, чего не замечал раньше.
Среди семи кругов на странице появился ещё один знак.
Седьмой круг больше не был пустым.
Внутри него проступало имя.
Он не успел прочитать его полностью.
Но первые два символа были знакомы.
Они совпадали с первыми двумя символами его собственного имени.
В этот момент за окном снова ударил колокол.
Один раз.
И голос, который Рэн слышал прошлой ночью, произнёс:
— На этот раз не опаздывай.
В ту ночь Хару впервые за много лет попросил брата не оставлять дверь своей комнаты открытой.
Рэн согласился.
Он сидел у окна до рассвета, держа в руке деревянную табличку.
Чёрная птица больше не возвращалась.
Книга лежала на столе, закрытая белой нитью.
Мио ушла незадолго до полуночи, забрав с собой копии нескольких страниц. Она обещала найти старые записи в архиве столицы.
А Хару спал.
Рэн смотрел на него через щель между дверью и косяком.
Он думал о словах, написанных на бумаге.
Не позволяй брату увидеть седьмое имя.
Почему?
Что произойдёт, если он его увидит?
И почему имя было связано с самим Рэном?
Он снова посмотрел на руку.
Чёрная линия остановилась у плеча.
Под кожей, в самом центре тёмного следа, что-то едва заметно двигалось.
Рэн сжал кулак.
— Я не позволю, — прошептал он.
Он не знал, кому адресовал эти слова.
Богам.
Старику.
Тому, кто отправлял птиц.
Или самому себе.
Ответа не последовало.
Только где-то далеко, за пределами Акицу, в месте, где никогда не наступал рассвет, открылась дверь.
И за ней кто-то произнёс имя, которое люди забыли четыреста лет назад.