Отучившись в миланском Институте Секоли по специальности «Конструирование и пошив мужской одежды» и пройдя отдельный курс по изготовлению обуви в школе обувного дела «Арсутория», Данте вновь открыл родительское ателье. Сменились лишь владелец и частично вывеска — «Ателье портняжных искусств синьора Беллегрини». К тридцати годам он уже успел заработать себе имя. Да, оно не гремело на весь модный мир, но в родном Милане его знали практически все, кто заказывал индивидуальный пошив костюмов и дизайнерскую обувь.
Как и в детские годы, одежда оставалась для него не просто работой, а искусством. А произведения искусства стоят заметно дороже, чем просто «одежда». Однако не деньги он считал наградой за свои труды, а возможность видеть, как рождённые в его голове образы оживают, видеть, как клиенты с довольной улыбкой на лице крутятся перед зеркалом и уходят такой бодрой походкой, словно помолодели на несколько лет. И каждый из этих людей получал то, чего заслуживал и что было к лицу конкретно ему.
Сидя в кресле цирюльника в паре кварталов от своего ателье, Данте пил кофе со сливками и смотрел на себя в зеркало.
— Как обычно, андеркат? — с услужливой улыбкой на лице уточнил Маттео, замерев с машинкой за спиной Данте.
— Или, может быть, в кои-то веки решишься на что-нибудь новенькое? Давай-ка попробуем помпадур? Добавим сверху объёма, а бока не станем выбривать наголо. Будешь выглядеть как герой фильма Тинто Брасса.
— Нет, Маттео, — с напускным раздражением в голосе отказался Данте. — Давай как обычно — на висках и затылке пройдись машинкой, а сверху ножницами. И не жалей помаду.
Маттео только занёс машинку над головой Данте, как за окном прогремел взрыв. Ни цирюльник, ни прославленный портной ещё не догадывались, что произошло вторжение и началась война. Данте повезло немного больше, чем многим. Портной не погиб, но умерла его душа — ателье пришлось оставить, хотя ему посчастливилось вынести чемодан с документами, сбережениями и изуродованной куклой.
Во время принудительной релокации кто-то в толпе попытался вырвать чемодан из рук Данте, но портной вцепился в ручку мёртвой хваткой и сумел отстоять своё последнее имущество. В итоге у него остались чемодан с инструментами, документами, сбережениями и изуродованной Фуриной, а также костюм-тройка, который был на нём. Носовой платок, расчёска-гребень и тюбик пасты для волос были рассованы по карманам пиджака.
В следующий раз он увидел вывеску собственного ателье, когда проезжал мимо на автобусе вместе с другими беженцами. Но на сей раз она предстала перед ним в ином виде: обугленной пламенем пожара, который разрушил здание, оставшееся без хозяина. Данте смотрел на родительский дом, на свою мастерскую, где создал свои лучшие работы, пока не почувствовал боль в шее.
Мастер наконец отвернулся от автобусного окна, изо всех сил зажмурился и только теперь понял, что жизнь изменилась и как раньше уже не будет. У него отняли всё, а потом растоптали это. Он не плакал, но пару-тройку часов просидел с отрешённым лицом, не произнеся ни слова, даже когда женщина на соседнем сиденье спросила у него, что с ним. «Ничего, со мной ничего», — подумал Данте, но вслух не сказал ни слова.
Вернуться в настоящее его заставили не прибытие в пункт назначения, а скребущий по ушным перепонкам звук тормозов и последовавший за ним тяжёлый удар. Женщина, чьё имя Данте так и не узнал, пролетела мимо него, вскрикнула и навсегда затихла. Данте же тряхнул головой, провёл рукой по окровавленному лицу и начал выбираться из перевернувшегося автобуса под аккомпанемент стонов раненых. Но переживал он сейчас вовсе не из-за этих незнакомых, чужих и ненужных ему людей, а из-за боли в правом предплечье, ведь если перелом срастётся неправильно, как он будет шить?
Следующие несколько недель прошли как в тумане. Сперва он шёл по шоссе, где его, обессиленного, но всё ещё волочащего чемодан, нашли люди, чьих имён он не запомнил. Затем Данте оказался в Генуе, откуда попал в Палермо, а после — в Катанию, где и решил остановиться.
Древний портовый город стал для него идеальным прибежищем. Здесь ещё встречались люди, пытавшиеся сохранять цивилизованный облик и вести себя как люди, а не как безвольные рабы нового режима. Спустя несколько месяцев ему удалось вновь увидеть вывеску, так похожую на прежнюю. Она была куда скромнее и менее претенциозной: «Ателье портняжных искусств синьора Беллегрини».
Открытое окно мастерской часто пропускало запахи морского побережья, не всегда приятные, зато из него открывался чарующий вид на извилистую тропу, ведущую к вершине вулкана Этна, белёсая макушка которого пряталась высоко в облаках. По вечерам Данте закрывал ателье, приводил себя в порядок и выходил на прогулку, любуясь Соборной площадью, фонтаном Аменано и кафедральным собором, в котором после войны заметно убавилось количество прихожан. Покидая площадь, Данте заходил на рыбный рынок, чтобы прикупить себе даров моря и приготовить ужин.
— Синьор Беллегрини, вы, как всегда, неотразимы, — кокетливо заметила розовощёкая вдова, заправляя прядь волос за ухо. — Вы всё ужинаете один, а я в который раз зову вас к себе в гости.
— Благодарю за приглашение, синьора Чикколини, — вежливо склонив голову, ответил Данте, проходя мимо дома соседки. — Прошу меня простить, но я предпочитаю одиночество. Привычка, выработанная с годами.
— Но я всё же настаиваю. — Агата подперла бока руками. — Вам нравится одиночество, а мне нет. А кроме вас в округе не осталось тех, с кем могла бы провести вечер приличная синьора. Пожалуйста, не отказывайте мне хотя бы сегодня. Мне не хватает простого человеческого общения. Возможно, я даже позволю вам снять с себя мерки.
— Я специализируюсь на мужской одежде и обуви, синьора, — ответил Данте с кривой улыбкой, но всё же сдался. — Что ж, давайте попробуем вашу легендарную капонату.
— Вы уже почти разменяли пятый десяток, но так и не научились считывать женские намёки, синьор Беллегрини.
Тушёные баклажаны с сельдереем, томатами, оливками и каперсами оказались даже вкуснее, чем предполагал Данте. И уж точно вкуснее всего, что он готовил сам. Агата сидела напротив и то и дело бросала на Данте томные взгляды поверх бокала Этна Россо. Как только тарелка Данте опустела, Агата поднялась, обошла обеденный стол, подошла вплотную и заглянула ему прямо в глаза.
Вдова наклонилась ниже, открывая вид на глубокое декольте, украшенное золотой цепочкой с крестом. Данте заинтересованно разглядывал не её полную грудь молочного цвета, а ткань её платья. Плотная тафта с характерным шелестом и лёгким блеском отлично подошла бы для нарядного жилета — ткань хорошо держала бы форму, не теряя её после нескольких носок.
Данте отвлёкся от своих мыслей, услышав взрыв такой силы, что затряслись не только обеденный стол и посуда на нём, но и сами стены дома синьоры Чикколини. «Опять война», — подумал портной и скорчил мученическое лицо.
— Матерь Божья, Данте! — воскликнула Агата, заворожённо глядя на потоки лавы, изрыгаемые вулканом. — Этна… она проснулась.
— Чёрт побери эту вашу Этну. Сначала пришельцы, теперь вулкан, — раздражённо выпалил Данте, глядя на потоки раскалённой магмы, подползающие к окраине города. — Скоро тут всё сгорит, нельзя оставаться.
— Я пойду с тобой! — Агата схватила уже собравшегося уходить Данте за руку. — Я пойду с тобой! Нам лучше держаться вместе.
Вдова и портной выскочили на улицу, но Данте побежал не прочь от подножия, а в свою мастерскую. Агата голосила о том, что нужно всё бросить и спасать свои жизни, но мастер её не слушал — для него куда важнее жизни соседки были его инструменты и старая тряпичная кукла.
Беллегрини нисколько не сомневался, что, потеряв всё снова, он уже не сможет отыскать то, чем сможет творить. Во второй раз за год Данте лихорадочно собирал лекала, ножницы, иглы и нитки в чемодан под нетерпеливые вопли соседки. Раздался очередной толчок, и на Агату обрушился тяжелый шкаф, придавив её чуть выше колен.
— Данте, оставь свои иголки и нитки и помоги мне, — корчась от боли, голосила синьора Чикколини. — Посмотри хотя бы на меня.
Огненная река метр за метром, дом за домом пожирала Катанию, и алые всполохи уже виднелись совсем рядом. Данте обернулся, посмотрел на Агату и на шкаф, поставил чемодан на пол и взял ножницы.
— Что ты делаешь, Данте? Ты совсем обезумел? — Придавленная шкафом Агата изо всех сил била портного кулаком, отворачивавшего голову от её ударов и разрезавшего платье.
— Такая ткань не должна пропадать, — серьёзно ответил Данте, отделяя лоскуты ткани от всё сильнее оголяющейся соседки. — Из этой тафты выйдет отличный жилет. Я буду носить его и вспоминать тебя и этот город, обещаю тебе, Агата.
— Ты сумасшедший, — в ужасе вскрикнула Агата и до крови укусила портного за руку, держащую ножницы. — Сумасшедший…
Острая боль пронзила запястье, куда пришёлся укус вдовы, и Данте пришлось отпрянуть. Повинуясь сиюминутному порыву злости, мастер тряхнул рукой, разбрасывая капли крови по полу и платью женщины, и ответил ударом наотмашь. Агата начала издавать ужасающие булькающие звуки, пытаясь рукой закрыть перерезанное горло. Данте открыл рот в изумлении, с ужасом осознавая, что он сделал.
— Прости, я не хотел этого, — прошептал мастер, но, кроме него самого, никто этих слов не услышал — Агата распласталась в луже крови, безжизненными глазами глядя прямо в душу Данте.
Сбросив охватившее его оцепенение, портной вернулся к работе. Тафта поддавалась с сухим шелестом, и этот шелест был единственным звуком, который ещё принадлежал старому миру. За окном мастерской воздух сделался густым и рыжим, будто кто-то опрокинул на Катанию котёл с расплавленным сургучом. Лава шла неторопливо, но неотвратимо, как счёт от кредитора, слизывая герани с балконов, вздувая пузырями краску на ставнях, обращая вековые оливковые двери в короткий факел. Черепица лопалась с треском, похожим на выстрелы.
Данте свернул лоскуты аккуратным рулоном, уложил в чемодан, защёлкнул замки и уже было собрался уходить, но на мгновение его взгляд задержался на перерезанном горле Агаты. «Почти как ткань, — пронеслась мысль в голове мастера. — С этим тоже можно работать».
Данте поспешно открыл чемодан вновь, взяв в руки ножницы и нож. Движения портного, который никогда не делал этого прежде, были неловкими и неумелыми, но всё же ему удалось отделить несколько широких фрагментов кожи с груди и плеч умершей.
«Ни кусочка не должно пропадать», — сам себе сказал мастер и срезал скальп с головы синьоры Чикколини. Все добытые материалы он бережно сложил в бумагу и спрятал на дне чемодана под тканями, инструментами и Фуриной, так похожей на изувеченный труп Агаты. Данте зажмурился, отказываясь верить в то, что сотворил с очаровательной соседкой, открыл глаза и нежно провёл окровавленной ладонью по перекошенному лицу тряпичной куклы. В этот момент в соседней комнате раздался возглас: «Есть кто живой?»
— Матерь Божья, что здесь происходит? — выкрикнул знакомый голос, и Данте испуганно обернулся — в дверях стоял Джанкарло, сосед через пару домов.
— Это не то… — попытался оправдаться Данте, но могучие руки Джанкарло уже сжали его горло.
— Я давно говорил, что с тобой что-то не так, выродок, — прорычал крепко сбитый сосед, придавливая худощавого Данте к полу. — Покойный муж Агаты был моим лучшим другом. Когда ты с ним встретишься, передай, что Джанкарло не забыл о нём.
Лицо Данте раскраснелось, и он выпученными глазами смотрел на нависшего над ним мужчину в грязной белой рубашке, чувствуя его зловонное дыхание и каплю слюны, упавшую на него. Данте охватил приступ отвращения, и он начал рыскать рукой по полу, надеясь отыскать что-нибудь, чем можно защититься, и ему повезло — скользкие от крови пальцы наконец нащупали обувное шило.
Сжав ладонь, Данте ударил — первый удар пришёлся в ухо Джанкарло, а следующие несколько — в лицо, горло и шею. Сосед обмяк и повалился на бок, но Данте уже запрыгнул на него и продолжал бить, не обращая внимания на то, что мужчина уже умер, не обращая внимания на разлетающуюся во все стороны кровь. Данте рухнул на пол рядом с Джанкарло, попытался отдышаться и вытереть мокрое от крови лицо ладонью, но только размазал её.
Данте хотел отлежаться пару часов, а лучше вздремнуть, но огонь уже был слишком близко. Лава неотвратимо приближалась, а пожар, охвативший окраины городка, стремительно распространялся, перепрыгивая с крыши на крышу. Жаль было бросать хороший материал, но Данте быстро собрал разбросанные инструменты и выбежал из дома, на прощание бросив печальный взгляд на Агату и раздражённо пнув ногой Джанкарло.
Улица горела вместе с горожанами, которые вели себя удивительно одинаково: сначала бежали, потом останавливались и оборачивались. Синьора Ла Порта тащила за собой клетку с канарейкой, пока не оставила птичку на произвол стихии; булочник Джанни нёс на руках сына и кричал в небо что-то неразборчивое, обращённое то ли к Мадонне, то ли к самой Этне. Пепел падал ровным серым снегом, оседая на плечах, на волосах, на золотом кресте, и Данте отметил про себя, что подобная патина отлично смотрелась бы на сукне, если бы её удалось закрепить. Жар подступал к спине, как утюг, поднесённый слишком близко к шерсти, — ещё немного, и ткань потемнеет, а потом станет ничем.
Данте бежал, прижимая чемодан к груди, как мать прижимает младенца, и город расступался перед ним не улицами, а прорехами — вот обвалилась стена, вот выгорел дотла лимонный садик, а там пузырилась мостовая. Пепел набивался в рот и хрустел на зубах мелким песком. Слева, за аркой, кто-то тонко и однообразно звал мать.
Переулки к северу от рынка сужались и петляли. Мастер успел их выучить за месяцы, проведённые в городе: раньше здесь пахло рассолом и рыбьей чешуёй, но теперь чувствовались только дым и гарь.
Спину жгло, рубаха липла к лопаткам, ручка чемодана скользила в потной ладони, и Данте вдруг поймал себя на почти праздничном чувстве: ему во второй раз удалось сбежать из погибающего города, унося с собой лишь то, что действительно имело значение. За последним поворотом уже светлело — не рыжим, а серым, честным серым предутренним светом, и в этом сером угадывались лодки, мокрые камни и открытая вода.
Данте успел сделать три шага в эту серость, когда из-за угла, из глухой темноты между двумя домами, наперерез ему вылетело что-то тяжёлое и живое. Удар пришёлся в бок, чемодан выпал из руки, и портной, не успев даже вскрикнуть, покатился по камням, пересчитав спиной каждый стык мостовой. Мир перевернулся: сверху оказалась мокрая брусчатка, снизу — дымное небо, а прямо перед лицом — чьи-то босые ноги, чёрные от пепла и крови.
Медленно поворачивая голову, мастер посмотрел наверх — на того, кто подошёл не к нему, а к упавшему чемодану.
— Так-так-так, что тут у нас? — весёлым тоном поинтересовался молодой незнакомец, юноша, почти подросток, протягивая руки к замкам. — Надеюсь, есть что-нибудь съестное.
— Убери свои грязные руки, засранец, — взревел Данте, резко вскакивая на ноги, невзирая на головокружение после удара головой и на клубящийся вокруг дым.
Парень обернулся и бросил оценивающий взгляд на утончённого мужчину в изысканном костюме-тройке и ухмыльнулся. В его руке возник выкидной нож, лезвие которого после нажатия кнопки выстрелило и блеснуло в утреннем свете и отблесках пламени. Играючи прокрутив нож между пальцами, парень хищно оскалился и сжал рукоять покрепче, приглашая Данте напороться на лезвие своим брюхом.
Не обратив никакого внимания на этот недвусмысленный жест, Данте бросился в атаку и повалил юношу на брусчатку. Незнакомец был почти вдвое моложе и значительно сильнее, и даже успел вонзить нож в живот портного, но в нём не было той ярости, злобы и жажды защитить свои инструменты, материалы и Фурину, которые двигали Данте. Мастер придавил руки юноши коленями. Следуя недавнему примеру Джанкарло, он обхватил шею молодого незнакомца. За спиной портного раздался взрыв: по всей видимости, пламя добралось до газового баллона или ёмкости с горючим. Оранжевая вспышка осветила лицо мастера, застывшее в яростной гримасе.
Тело юноши несколько раз дёрнулось в предсмертной судороге и замерло навсегда, в то время как сам Данте склонился над его прекрасным юным лицом и провёл по нему ладонью. «Хоть и нищий засранец, но кожа неплохая, без прыщей и рытвин. Жаль, времени нет».
Данте медленно поднялся и бегло осмотрел тело, но не увидел ничего полезного, кроме выкидного ножа — у мёртвого незнакомца не было ни ремня, ни обуви, ни приличной одежды. Данте выдернул нож из собственного живота, вытер его о грудь юноши и отправил в карман пиджака, потому что оружие наверняка пригодится. Подобрав чемодан и зажав рану ладонью, мастер продолжил путь — Катания могла стать его новым домом, но больше оставаться здесь было нельзя.
Дым стоял так плотно, что утро потеряло всякое направление: серое пятно над морем то проступало, то гасло, и Данте шёл на него скорее по памяти, чем по зрению. Катания за его спиной перестала быть городом: огонь вёл по кварталам ровную строчку, дом за домом. Пожар шёл волнами — на рынке лопались просмоленные ящики, где-то занялись сети, горевшие с тем особым воющим шипением, с каким горит всё плетёное; пламя перебиралось по бельевым верёвкам, и простыни вспыхивали одна за другой. Стены оставались, а внутренности домов выгорали дотла, и Данте подумал, что так выпаривают ткань до основы: рисунок ушёл, остался только каркас, по которому уже ничего не сшить.
Этна работала за его спиной ровно и деловито, без всякой театральности, и это пугало больше, чем взрывы. Она не рычала, а скорее просто выдыхала, длинно и низко, и от каждого выдоха гарь поднималась выше. Лава сползала по склону широкими полосами, разделяясь и снова сходясь, и в разрывах дыма казалось, будто гора отмеряет огненные полотнища по всей длине склона и сбрасывает их на город.
Макушка вулкана, которую Данте столько вечеров разглядывал из окна мастерской, теперь исчезла в собственном облаке, и он поймал себя на нелепом сожалении — не о Джанкарло или мальчишке с ножом, даже не об Агате, а о том, что успевший ему полюбиться живописный вид из окна останется в прошлом, как и погибший город на берегу Ионического моря.
На выходе к воде пепел лежал уже в палец толщиной и глушил шаги, так что Данте шёл почти в полной тишине. Портной остановился на камнях, обернулся и в последний раз посмотрел на город, перехватил чемодан левой рукой, попробовал стряхнуть пепел с плеча и только размазал его вместе с кровью в длинную серую полосу на лацкане. «Такое пятно не вывести», — с искренней досадой подумал Данте, куда более острой, чем всё, что он чувствовал этой ночью, и, повернувшись спиной к городу, зашагал прочь от Этны, которая продолжала неторопливо, добросовестно, до последнего лоскута, распускать по ниткам его второй дом.