Самое тяжёлое в межзвёздной анабиозной витрификации – это даже не сны, состоящие из обрывков воспоминаний об оставленной навсегда Земле. Самое тяжёлое – это чувство, будто твои мысли застыли в густом киселе, а собственное тело превратилось в чужой, совершенно непослушный груз. Кира Сергеевна Левит, главный эколог-генетик первой экспедиции к Прометею-4, с трудом разомкнула слипшиеся веки. Процесс отогрева в капсуле подходил к концу: фторуглеродный эмульсионный гель медленно дренировался из системы вентиляции лёгких и смывался с кожи расплавляющим растворителем.
– Если я сейчас выясню, что мы всё ещё летим, я лично застрелю инженера, разработавшего этот саркофаг, – прохрипела Кира в темноту, закашлявшись от резкого вкуса очищающего аэрозоля.
– Технически мы всё ещё летим, Кира, – раздался сверху сухой, знакомый до боли голос, напоминающий треск валежника под сапогами. – Но исключительно по инерции и уже по орбите. А создателей этих капсул давно нет в живых. Так что прибереги патроны.
Стеклянная крышка капсулы с шипением уползла в пазы. Перед Кирой стоял Марк Александрович Ефремов. В свои тридцать пять капитан металлического ковчега выглядел так, будто проспал 112 лет не в жидком азоте, а уснул на крайне неудачной вечеринке и проснулся наутро, не понимая, где он и что с ним. Его взъерошенная шевелюра и слегка сдвинутый набок взгляд транслировали миру глубокую экзистенциальную тоску. Он уже успел пройти по всем отсекам вверенного ему летательного аппарата и отсканировать внимательным взглядом, не возникло ли каких-нибудь несанкционированных изменений. Все-таки, сто с лишним лет – срок солидный.
С точки зрения классического психоанализа, стремление Марка контролировать каждый квадратный сантиметр обшивки было банальнейшей компенсацией: в далеком детстве ему явно не разрешали достроить шалаш из табуреток и одеял. Поэтому он вырос, окончил академию Можайского и получил в ответственное управление шалаш из титана и карбона стоимостью в два триллиона рублей.
– Сколько? – Кира свесила ноги с края анабиозного ложа, нащупывая ступнями холодный металл.
– Сто двенадцать лет, два месяца и четыре дня, – Марк протянул ей тюбик с восстанавливающей кашей. – Мы вышли на низкую орбиту. Расчеты были идеальными. Мы не врезались в атмосферу и даже не пролетели мимо планеты.
Кира сделала глоток невнятной на вкус субстанции из тюбика и мысленно улыбнулась.
Название их корабля было редким проявлением ностальгического романтизма у руководства Объединенного Космического Агентства образца тридцатого года. «Аресибо» – в честь той самой легендарной радиоастрономической обсерватории в Пуэрто-Рико, чья огромная чаша в двадцатом веке впервые запустила в далекий космос осмысленное послание человечества. В том радиосигнале были двоичные коды, структуры ДНК, силуэты человечков и схема Солнечной системы. Теперь этот огромный пятисотметровый исследовательский корабль сам стал запущенным в недра Галактики посланием. Сообщением в бутылке, отправленным в 2030 году в надежде, что кто-то на том конце умеет читать.
– Как там наш краснолицый друг? – Кира качнула головой в сторону иллюминатора, за которым угадывалось багровое свечение.
– Прометей-4 на месте. По-прежнему вращается вокруг красного карлика класса М. Звезда, как и обещали астрофизики, на коронарные вспышки не скупится. Но атмосферная защита планеты, похоже, справляется.
Прометей-4 был идеальным кандидатом на роль «Земли 2.0» по версии бюрократов из тридцатых годов XXI века. Планета находилась в приливном захвате, повернутая к своей небольшой, но горячей звезде всегда одной стороной. Вечный день напротив вечной ночи, а между ними – узкая сумеречная полоса, так называемая зона терминатора, где климатологи рассчитывали взрастить новый дом для десяти тысяч спящих в трюмах поселенцев.
Главной надеждой экспедиции был «Геракл» – автономный инженерно-строительный комплекс, отправленный к Прометею-4 до старта основного человеческого ковчега. Ему поручили высадиться на необитаемый булыжник, запустить автопоезда, растопить замерзшие газы, сформировать плотную атмосферу, высадить модифицированные генетические матрицы земных растений и построить стандартные модульные города.
На Земле были абсолютно уверены в успехе. Во-первых, в код ИИ была вшита священная супер-директива: «Гарантировать стопроцентное выживание человеческой колонии». Во-вторых, проектировщики Земли понимали, как «Геракл» доберется до цели.
Человеческий корабль «Аресибо» был тяжелым, громоздким ковчегом: свинцовая противорадиационная защита, фторуглеродный гель для заснувших экипажей и маршевые тормозные двигатели размером с Панамский канал. Он полз к Прометею-4 больше века на ничтожных долях ускорения свободного падения – исключительно ради того, чтобы мягкие человеческие органы не превратились в суп под действием перегрузок.
«Геракл» же ушёл из Солнечной системы ещё в 2029 году, не неся с собой ни единой капли маршевого топлива. На видимой стороне Луны специально для его запуска возвели стогигаваттный фазированный лазерный массив – колоссальную «пушку», выстрелившую концентрированным световым давлением в графеновый парус толщиной всего в четыре атома. Весь «Геракл» на момент старта весил ничтожные триста килограммов: чистое железо, алмазные печатные платы и самообучающийся квантовый алгоритм.
За три дня лунный лазер разогнал крошечный зонд с адским ускорением в 300000м/с² до трети скорости света. «Геракл» пронзил межзвёздную пустоту всего за тринадцать лет. На скорости в сто тысяч километров в секунду встреча даже с двумя одинокими атомами водорода обжигала его лобовой углеродный щит добела, но он нёсся дальше. У цели ему не потребовалось топливо для торможения: ИИ развернул пятидесятикилометровую сверхпроводящую петлю Магнитного Паруса и затормозил, буквально упёршись собственным защитным полем в свирепый протонный ветер красного карлика.
Пока «Аресибо» только проходил мимо орбиты Юпитера, а экипаж видел свои первые крио-сны, «Геракл» уже рухнул в базальтовую чашу кратера Лема. Это произошло почти сто лет назад. Сто лет неустанной, непрерывной работы в одиночестве.
Кира поднялась на ноги, преодолевая остаточную мышечную слабость, и подошла к главному обзорному экрану рубки управления.
– Ну давай, «Геракл», покажи, что ты тут наворотил за сотню лет, – шепнула она.
Экран вспыхнул, разворачивая спектральную карту поверхности.
Кира замерла. Марк рядом с ней издал неопределенный звук, похожий на подавленный ик.
– Кира Сергеевна… Вы, как главный эколог, мне объясните: почему пшеница на снимках из космоса выглядит как флуоресцирующий ковер из битого хрусталя? Что за глюки?
Снимок высокого разрешения показывал сумеречную зону Прометея-4. Никаких серых квадратов человеческих поселений там не было. Никаких привычных зеленых массивов.
Поверхность планеты покрывала колоссальная, сложноорганизованная структура. Это был биом, но совершенно неземного происхождения. Гигантские, просвечивающие насквозь древовидные образования высотой с небоскребы возвышались над равнинами. Их кроны, если их можно было так назвать, переливались в инфракрасном спектре всеми оттенками ультрамарина и янтаря. Океаны не несли в себе привычного ила или взвеси - они были идеально прозрачны, просматриваясь на километры вглубь, где угадывались пульсирующие, сияющие гигантские узлы неизвестной природы.
– Это не хлорофилл, – тихо проговорила Кира, прижимая пальцы к холодному стеклу консоли. – «Геракл»… Он изменил пигментацию. Он встроил в ткани органоидов кремниевые матрицы. Похоже, наш хлорофилл не выдержал жесткого ультрафиолета этой звезды.
– Он должен был построить купола и посадить картошку, Кира! – Марк нервно забарабанил пальцами по пульт-панели. – Он инженерный блок, а не художник-абстракционист под галлюциногенами! Где наши жилые сектора? Где посадочные маяки? Где трава у дома, в конце концов?
– Марк, я тоже ожидала увидеть «картошку и купола», – Кира попыталась улыбнуться, но улыбка вышла какой-то вымученной. – На планете уже должна была пышно цвести привычная нам земная растительность, а не то, что мы видим там… Одно могу сказать точно. Это органика. Живая, сложнейшая органика.
– Эта «сложнейшая органика» выглядит так, будто сейчас сожрет наш челнок вместе с десантной группой! – Капитан с силой нажал кнопку вызова связи. – Сформировать пакет данных для ИИ «Геракл». Запрос статуса готовности базы. Отправить на несущей частоте.
В рубке повисла пауза. Система «Аресибо» транслировала сигнал вниз, к ядру инженерного комплекса, которое сто лет назад было сброшено в экваториальном кратере.
Прошло десять секунд. Тридцать. Минута. Пять минут.
– Ответа нет, – сухо произнес ИИ-помощник корабля. – Входящий трафик содержит только гармонические колебания на частоте сорок два гигагерца.
– Что это значит? – Марк повернулся к Кире.
– Это значит, – Кира вглядывалась в бегущие по экрану струящиеся графики математических функций, – что «Геракл» с нами не разговаривает. Он нам поет. И делает это с тонкой иронией…