Дорога была изнуряющей. Мы ехали уже около четырех часов, и до пункта назначения оставалось еще примерно столько же.
Папа вел машину, непривычно хмурый, и держался обеими руками за руль, сжимая пальцами кожаную оплетку так, что она скрипела. Мама смотрела вперед, тоже необычно тихая. Не было ни разговоров в поездке, ни музыки на весь салон, как обычно у нас бывало. Ее светлые волосы серебрились в свете полной луны, что висела на небе, как яркий прожектор.
Они оба устали, нужно остановиться, чтобы пройтись, размять кости, — подумала я, но вслух ничего не стала говорить. Еще чего, под горячую руку родителей попадать не было никакого желания.
Бросив взгляд на сестру, делившую со мной заднее сиденье автомобиля, я тихо хмыкнула. Вот кому уж точно все нипочем: ни долгие поездки, ни сидение без движения. Она заткнула уши наушниками и тихонько качалась в такт едва доносившейся до моего слуха музыке.
В ее возрасте я тоже такая была.
Я улыбнулась своим мыслям и вернула взгляд в окно. Из-за яркой луны и, конечно же, знаменитых «белых ночей» было светло, как днем.
Мимо проносились величественные сосны тайги. Подкрашенные лунным светом верхушки сибирских сосен казались диковинными шапками, которые по какой-то причине нацепили на хвойных исполинов.
Кое-где на земле яркими пятнами в ночи светился ягель — олений мох, и чем дальше мы уезжали на север, тем чаще он стал попадаться. Густые леса попеременно сменялись болотами и старыми озерами с торчащими в них полусгнившими останками деревьев.
Кого-то этот вид мог привести в уныние, но не меня: этот пейзаж напоминал мне о детстве, проведенном в этих краях.
Каждое лето этим же маршрутом родители отвозили меня к бабуле в деревню, и не было для меня дороги красивее этой. Потому что я знала — впереди меня ждет как минимум три месяца незабываемых приключений с деревенскими ребятами.
Интересно, как там они? Антошка, Алинка... Помнят ли меня? Ведь уже столько лет прошло...
Я грустно вздохнула. Мы не ездили туда уже пятнадцать лет, с тех пор как бабушки не стало. Слишком далеко от дома, да и не к кому больше было приезжать. Неизвестно, когда мы туда снова отправились бы, не реши отец продать дом своей матери.
Был еще один человек... Ярик. Когда-то в прошлом не было дня, чтобы я про него не думала, но с каждым годом воспоминания о нем блекли, размываясь, не оставляя после себя даже образа.
Был ли ты на самом деле?.. Или это только плод моего воображения?
Все, что я помню об этом мальчишке, — это только его имя и то, что мне было с ним интересно проводить время. Все остальное будто стерли.
А самое интересное это то, что ни мои родители, ни друзья, ни бабушка его никогда не видели. Лишь удивленно косились на меня, когда я начинала заговаривать о нем, и разве что у виска пальцем не крутили... Почему-то никто кроме меня его не помнил.
Подумаю об этом позже...
Деревня хоть и находилась в глуши, но была обжитой. Покупатель довольно быстро нашелся, и мы отправились туда в последний раз, чтобы оформить на месте документы и освободить жилье от всякого хлама для новых жильцов.
Старые Моровки — так называется бабушкина деревня — находятся на северо-западе ХМАО-Югры, но не в самих предгорьях, а в равнинной болотистой местности. Жители промышляют сбором ягод, грибов и трав, отчего особо не бедствуют, продавая все это в ближайших городах.
Мы же живем в крупном городе на юго-востоке округа, и эти шестьсот пятьдесят километров в одну сторону оказались слишком уж большим расстоянием, чтобы ездить туда после того, как умерла бабуля.
Папа — ее единственный наследник, и по нему видно, что ему тоже тяжело возвращаться туда, где когда-то проходило его счастливое детство. Однако продажа дома стала довольно весомым поводом для столь долгой и изнуряющей поездки.
Мы выехали из дома поздним вечером, рассчитывая, что трасса будет пустой. Так и оказалось. На дороге ночью было очень мало машин, и поездка проходила максимально спокойно. Ни обгоняющих, спешащих куда-то водителей автомобилей, ни колонн фур дальнобойщиков. Папа держал одну скорость, и лишь изредка мимо мелькали встречные машины.
Перекусив на заправке, мы с мамой прошлись вдоль пустой обочины, разминая ноги, пока папа заправлял полный бак. Маринка так и осталась сидеть в машине, выражая молчаливый протест.
Родители были слишком уставшими, чтобы тратить силы на уговоры, а я лишь усмехнулась. Потому что я, несмотря на наши сложные с ней отношения, понимала сестру — в пятнадцать лет хочется тусоваться с друзьями, ходить на вечеринки, много гулять. А не ехать с родителями «в какую-то глушь», как она выразилась.
— Мне нафиг не нужны ваши Старые Морковки! — кричала она, вытирая слезы, когда родители поставили ее перед фактом предстоящей поездки. Папа рассердился и забрал у нее телефон на два дня.
— Моровки, — процедил он тогда сквозь зубы. — Не Морковки. Как у тебя язык вообще поворачивается такое говорить?!
Его лицо было каменным, но я видела, сколько в нем скопилось невысказанной боли.
А сейчас сестренка позволила себе устроить маленький бунт, ведь телефон ей уже вернули. Родители, как всегда, решили не трогать ее лишний раз. В конце концов, мы ведь уже в пути, все в сборе.
Оказавшись снова в машине, папа обвел нас уставшим взглядом, дабы убедиться, что все пристегнуты, затем завел двигатель и плавно тронулся. На часах было около трех часов ночи, и я решила оставшееся время поездки поспать. К тому времени, как мы должны будем доехать, я хотела быть более-менее бодрой, ведь я не видела этот дом несколько лет... И хотела первой переступить его порог, пусть это и эгоистично с моей стороны...
*
Я проснулась незадолго до того, как мы начали въезжать в родную деревню. Вот показалась табличка с наполовину стертым названием...
— Я же говорила, «Старые Морковки»! — раздался звонкий голос сестры.
Она широко улыбалась и тыкала пальцем в сторону самодельного деревянного знака, стоящего неподалеку от основного. Там краской было выведено правильное название, но чья-то вандальная рука приписала букву «к», полностью исказив его.
Никто не отреагировал на ее замечание, а я лишь улыбнулась, покачала головой и протянула к ней руку, чтобы взъерошить волосы. Она отпрянула от меня, как от огня. Да, наши отношения с Мариной трудно было назвать сестринскими... Будучи младше меня на двенадцать лет, она не воспринимала меня как часть семьи и дико ревновала ко мне родителей. Хотя я съехала от них, когда мне было двадцать. Целых семь лет она видела меня только по праздникам, и я не могла понять ее неприязни. А еще она очень любила при каждом удобном случае напоминать о моей особенности, и этот раз не стал исключением.
— Убери от меня руки, седая старуха! Еще заразишь старостью. — Марина демонстративно отряхнула джинсовую куртку, сморщив веснусчатый нос.
Ее голос сочился ядом, а взгляд был настолько уничижительным, что мне на мгновение стало страшно. Если бы взглядом можно было убивать, то я уже давно рассыпалась бы горсткой пепла.
Папа на этот раз отреагировал мгновенно.
— Марина, еще слово, и я высажу тебя! Пойдешь пешком! — Он и раньше с ней не церемонился, зная вредный характер дочери, однако ее это не останавливало, так как она была уверена, что дальше угроз дело никогда не зайдет.
— Ну и высаживай! Пойду обратно, домой!
Ее голос сорвался на визг, и я зажала уши ладонями.
Давно уже пора этой мелкой стерве надрать уши... и не только.
Папа еще сильнее сжал руль и явно хотел ответить что-то более обидное, но мама положила ему руку на плечо, успокаивая, и повернулась к дочери.
— Прекрати мучить папу. Нам необходимо было сюда приехать, это его родной дом, я тебе уже говорила. Дом его матери.
Марина смотрела на маму волком, но та не обратила на это никакого внимания и продолжила:
— Если ты и дальше будешь вести себя подобным образом, то мы заберем у тебя телефон на все время пребывания в деревне...
— Ну и пожалуйста! Все равно в вашей дыре не ловит интернет! — Та достала смартфон из кармана и покрутила перед собой. — Этот кирпич теперь только как плеер сгодится!
— Тогда заберем и наушники. — Мама меланхолично пожала плечами. — И извинись перед сестрой. Это ее изюминка, а не уродство.
— Обойдется, — ответила Маринка, и я закатила глаза.
Меня, если честно, это не особо задевало. Я жила с этим уже двадцать семь лет и наслушалась таких комплиментов на несколько столетий вперед. Не она первая, и явно не она будет последней в своем остроумии...
Но вот то, с каким презрением она со мной общалась, я никак не могла понять. Не было никакой причины. Я всегда была заботливой сестрой, и до определенного возраста все было нормально. Но когда ей было семь, что-то в ней резко поменялось, и я больше не была любимой Кирой, а стала ненавистной «Киркой».
Продев прядь волос между пальцами, я задумчиво разглядывала их оттенок. Привыкнув за годы жизни к этому цвету, я уже не обращала внимания на его необычность. В то время как моей сестре мои волосы покоя не давали.
У обоих родителей, как и у Марины, волосы были русого цвета, только мама их осветляла в салоне и была блондинкой, с красивым, дорогим платиновым отливом.
Мои же волосы были полностью... седыми. Ни одна краска их не брала, а за годы я перепробовала уйму вариантов. Поначалу меня пыталась перекрасить мама, еще в детстве, чтобы я не выделялась и была как все. Потом, лет в пятнадцать, я сама захотела поэкспериментировать с яркими цветами, но ни одна попытка не увенчалась успехом.
Все было бесполезно... Бабушка как-то обмолвилась, что цвет моих волос — это следствие того, что я чуть не утонула в детстве. Якобы настолько сильно испугалась, что вмиг поседела. Вот только я этого совсем не помню. А на вопросы о подробностях бабушка только отворачивалась и говорила, что для нее это тяжелая тема и ей не хочется об этом вспоминать. Родителям почему-то я об этом не говорила. Наверное, боялась, как всякий ребенок, сделать им больно. Может, они и не знали о том происшествии, ведь, привезя меня сюда, они вскоре возвращались в город, а забирали меня только непосредственно перед началом учебного года. А потом бабушки не стало... и я решила, что эта тема не стоит того, чтобы ее вспоминать. Даже если я и тонула, то сейчас со мной все в полном порядке.
С возрастом я перестала об этом переживать и просто прекратила попытки. Но слышать такие слова от родной сестры было больно, хоть и звучало это уже далеко не впервые.
Наконец я увидела разноцветные крыши домов. Я вгляделась в окно, выискивая знакомые очертания. Что-то за прошедшие годы изменилось, а что-то осталось таким же, как прежде, и это неожиданно согрело мне сердце.
Пятнадцать лет прошло, а почти ничего не поменялось...
Дома соседствовали с мелкими озерами, которые разделяли дворы и улицы. Озера обрамляли, словно венцом, сфагновые кочки, но не такие упругие и плотные, как на настоящем верховом болоте, что начиналось сразу позади леса, окружавшего деревню. Через водную преграду вместо тропинок тянулись деревянные мостки, соединяющие дома и участки. Я вспомнила, как много времени проводила на них в детстве, просто болтая ногами в теплой озерной воде. А еще любила наклоняться, держась за деревянные поручни, чтобы собрать с зеленых кочек ягоды клюквы или брусники.
Папа припарковал машину на специальной деревянной площадке, когда-то давно собранной дедом из толстых бревен и щедро засыпанной песком. Годы и суровые погодные условия ничуть не испортили качество стоянки, и за прошедшие пятнадцать лет тоже ничего не случилось, только тут и там из щелей пробивались травинки, что только подчеркивало красоту настила.
Когда-то умели строить на века. Жаль, что я совсем не помню деда...
Выйдя из машины и закрыв за собой дверцу, я не стала медлить и сразу же бросилась к знакомому крыльцу. Дернула ручку двери, но она, конечно же, оказалась заперта. Я обернулась, ожидая маму с папой, и уже протянула к ним руку, чтобы забрать ключ, как услышала откуда-то сзади голос:
— Кира... Это правда ты?