Вырванные страницы никак не хотят прятаться в кармане. Стоит убрать руку, как жесткий уголок снова оттопыривает ткань юбки. Я поправляю фартук, прикрывая противный карман складками, и заставляю себя идти медленнее. Кухарка, которая почти бежит к храму посреди рабочего дня, непременно привлечет внимание. А отвечать на вопросы мне сейчас не хочется.
Только бы добраться до спальни. Там я подниму знакомую половицу под кроватью, спрячу листы и вернусь на кухню. Пусть старшая отругает за опоздание. Сегодня я выслушаю ее молча, даже если она оставит меня отмывать все котлы до темноты. Лишь бы никто не попросил показать, что у меня в кармане.
В храме Святого Ордена Инквизиции всегда шумно. Не в хорошем смысле этого слова. Днем из подземелий доносятся крики еретиков, а по ночам те, у кого еще остаются силы, воют от боли и молятся. Нет, не о спасении, а о скорейшей погибели. Я живу здесь с самых малых лет и знаю, как далеко слышны эти голоса. Даже за закрытой дверью спальни порой приходится накрывать голову подушкой. Но сегодня на удивление спокойно. Ни одного крика. Только шелест молодой листвы, голоса во дворе и мои собственные шаги, которые почему-то кажутся слишком громкими.
Я вытираю влажные ладони о старенький фартук. Очень хочется еще раз проверить страницы, протолкнуть их глубже, но я удерживаюсь. Нельзя хвататься за карман всякий раз, когда кто-нибудь проходит мимо. Всего несколько листов о целебных травах. Я успела прочитать достаточно, чтобы понять: здесь есть ответ на вопрос, который мучает меня с тех пор, как больному снова стало хуже. Тогда я могла только смотреть, как его трясет от лихорадки, и ждать прихода доктора. Теперь у меня есть записи человека, который столкнулся с тем же самым. Нужно лишь донести их до тайника.
Впереди показался главный вход. Налево от него находятся спальни служительниц, отделенные от мужских молитвенным залом. Служители храма нашли забавный способ соблюсти запрет жизни под одной крышей. Впрочем, кухаркам никакие стены не мешают встречаться с молодыми инквизиторами в конюшнях. Об этом знают, над этим посмеиваются, иногда за это бранят. За листы в моем кармане смеяться никто не станет. Я поднимаю взгляд на каменный фасад. Бог изгоняет собственного сына, и на его лице нет ни горя, ни сомнения. Знакомое с детства изображение сегодня заставляет поспешно опустить глаза. Кажется, даже здесь не стоит задерживаться: слишком хорошо виден двор, слишком легко заметить девушку, которая вместо кухни направляется в спальни. Теплый ветер шевелит край фартука. Я прижимаю его ладонью и продолжаю идти, стараясь смотреть перед собой. Спокойно. Ты просто идешь сменить фартук. Завязка порвалась. Обычное дело.
— Ты чего ворон считаешь? — старушка Ингрид кричит то ли своей помощнице, то ли мне. Однако вырвать из раздумий ей удается нас обеих.
— Госпожа Ингрид, я не считаю ворон, — отвечает ей молодая девушка, имя которой я не помню.
— Неужто колдун твой сон крадет?
Девушка краснеет. По ее реакции я невольно задумываюсь над тем, что ее сон крадет вполне реальный молодой инквизитор или конюх. Решаю, что тратить время на это бессмысленно, и продолжаю идти в спальни. До входа в храм остается несколько метров, когда из него выходят инквизиторы. Как не вовремя. Я отворачиваюсь от входа, лишний раз поправляя листы в кармане. Теплый ветер доносит до меня сладкий аромат священных лип. Он дурманит не только меня, но и маленьких пчел. Правда, мало кто знает о волшебных свойствах этих деревьев. За одно лишь такое знание можно угодить на костер. К счастью, мне пока не доводилось видеть, как сжигают ведьм. Даже представлять, как с еще живого человека кусками сходит обгоревшая кожа, не хочется.
Я остаюсь в тени храма и наблюдаю за пчелами, которые кружат возле цветущего дерева. В этот момент до слуха доносится едва различимый шепот. В детстве Ингрид пугала меня страшными сказками о колдуне, который живет больше двухсот лет и жаждет убивать. Он манит своих несчастных жертв заклинаниями, которые похожи на песни. Стоит услышать его — и ты в его лапах. От этого становится не по себе. Я стараюсь отмахнуться от наваждения, но шепот с каждой минутой становится все более различимым, навязчивым. Возникает ощущение, что на мой живот положили огромный камень, который вот-вот раздавит меня. Живот сводит, ноги тяжелеют. При каждом звуке по телу бежит дрожь. Кто-то осторожно касается моего плеча. Я вздрагиваю и прижимаю руки к груди. Резко оборачиваюсь и едва не утыкаюсь носом в грудь мужчины. Стоит мне поднять взгляд, как шепот отступает.
— Катарина, почему ты ещё не на кухне? — заботливо интересуется брат. — Старшая опять тебя накажет.
Сейчас я меньше всего хочу столкнуться с инквизиторами. Даже если один из них — мой брат.
— Мне нужно в комнату. — Я стараюсь не выдать себя и заталкиваю листы поглубже в карман юбки. — Я фартук порвала, надо сменить.
— Он же цел. — Фридрих окидывает его взглядом.
— Завязка порвалась, я его кое-как закрепила, но весь день так не прохожу.
Внезапно отступивший шепот вновь возвращается, но теперь уже сильнее. Я вижу, как Фридрих что-то говорит, но не могу разобрать слов. Мотаю головой, отчего картинка перед глазами слегка плывет. Я пошатываюсь, но брат реагирует мгновенно и придерживает.
— Ты в порядке? — Он обеспокоенно смотрит мне в глаза.
— Да, ничего серьезного. — Шепот снова отступает. — Ты что-то говорил?
— Удивляюсь, какая же ты неосторожная. То нижние юбки рвутся, то фартук. Теперь на ровном месте упасть хочешь. — Он тянется к рукаву платья и аккуратно поправляет его.
— Такая я растяпа, что ж тут поделать. — Кровь стучит в ушах от напряжения.
— Скажи, ты не замечала… — Фридрих наклоняется ко мне и продолжает шепотом: — Может, кто-то выносил еретическую литературу со склада? Одной книги не досчитались.
Мои ладони начинают потеть. Если храмовники узнают, что я краду и читаю запрещенные книги и свитки, меня без допроса отправят на костер. А если выяснят, что я еще и использую эти знания, — страшно подумать. В кармане моего платья сокрыто самое настоящее сокровище — часть трактата о редких целебных травах. И книга, о которой говорит брат, другая. Она уже находится в моей спальне. Там не только она: десяток других мелких книг, вырванные из книг и исписанные листы о травах. В свое время я нашла очень удачный тайник в полу под кроватью, потому при любой проверке я оказывалась чиста. А вместе с ними лежат и травы, которые удавалось собирать в моменты, когда я покидала храм. Мой опыт с травами закончился провалом — больному стало легче на несколько часов, а затем лихорадка вернулась. Тогда я была в растерянности и не знала, чем еще могу помочь. Но на этих листах автор подробно описывает, как сам столкнулся с такой проблемой и нашел решение. Для меня непозволительно терять такие записи, и риск стоит того. Но сейчас пропажу запрещенной книги заметили и вряд ли оставят без внимания, пока виновник не будет найден. Возможно, они начнут просматривать книги, тогда они не досчитаются огромного количества страниц. Тогда уже точно спокойной жизни мне не видать. Крепко сжимаю в кармане сложенные вчетверо листы и стараюсь не выдать себя.
— Нет. Как это могло прийти кому-то в голову? — тихо и неуверенно отвечаю брату.
Фридрих отвечает не сразу. Его взгляд опускается к моему карману, и я разжимаю пальцы. Листы тихо шуршат. Услышал ли он? Я сдерживаюсь, чтобы снова не начать объяснять, зачем мне нужно в спальню. Брат знает, что я много говорю, когда пытаюсь врать. Он каждый раз ловил меня на этом, и здесь не будет исключений. Молчу и жду следующего вопроса, пытаясь понять, заметил ли он что-нибудь. Фридрих тяжело вздыхает. Ветер озорно треплет плащ брата и его каштановые волосы. Он смотрит на меня усталыми карими глазами. Стальная броня, начищенная до блеска, сверкает на солнце, а меч на его поясе неприятно лязгает рукоятью о доспех. Назойливый шепот снова возвращается, только сейчас он едва различим. Я стараюсь не слушать его и не заострять на нем внимание.
— Твое поведение замечают. Ты слишком часто возишься с травами. И когда один из инквизиторов заболел чумой, ты проявила удивительную сноровку. — Брат хмурится. — Пока мне удается удерживать их от дознания. Не давай им нового повода.
— Что за глупости? Я ведь просто изолировала его до прихода доктора, — возмущаюсь в ответ. — Я не сделала ничего особенного. Если бы я не вмешалась, мы давно бы стали кормом для воронов!
А если бы ты узнал, что я носила ему не просто чай, а смесь редких трав, то тебе бы пришлось выбирать между мной и службой. Позволить такому выбору случиться я не могу.
— Катарина, не спорь со старшими. — Он гладит мои волосы. — Защищать тебя — моя обязанность.
— Я не делала ничего плохого. Мне незачем оправдываться!
— Катарина… — Фридриха отвлекают другие инквизиторы, указывая ему на столовую. — Я беспокоюсь за тебя. Пожалуйста, не ходи лишний раз к складу с запрещенными вещами. Не привлекай к себе лишнего внимания.
Брат разворачивается на пятках и идет к остальным. Кто-то из инквизиторов, видимо рассказав что-то смешное, неприятно гогочет. Остальные подхватывают смех и добавляют пару мерзких фраз. Кухарка, проходящая мимо, заливается краской и спешит спрятаться от них на заднем дворике, где растут овощи. Когда все расходятся, наступает желанная тишина. И вход, который прежде загораживали инквизиторы, теперь снова открыт. Перед тем как спрятать украденные листы и до самого вечера засесть на кухне, я последний раз смотрю на цветущее дерево. Словно яд, в мой разум снова проникают непонятные слова. В столь теплый день холодный голос вызывает дрожь. Мне чудится снег и вой бури. Чувствую, как стужа щиплет кожу до боли. Я словно вернулась в одну из самых тяжелых зим. Перед глазами встают страшные картины: десятки, сотни прихожан с телами, покрытыми язвами. Они молятся Богу, который никогда не ответит на их молитвы. Эти воспоминания сами всплывают в моей голове, а вместе с ними — тот ужас, что окутывал меня перед страхом смерти.
Я снова мотаю головой в надежде, что это прекратится. Дыхание учащается, по спине стекает капля холодного пота. Я перестаю понимать, где нахожусь, и бреду вперед, выставив руки. Одно я понимаю точно — я иду в сторону от храма, а не к нему. Стоит выйти из тени, как солнце ослепляет меня. Хочу свернуть в столовую — там брат, люди, хоть кто-нибудь, кто сможет помочь, но ноги перестают слушаться меня. Я пытаюсь остановиться, но ноги все равно делают следующий шаг. В отчаянии я цепляюсь за невысокий забор изо всех сил. В руки впиваются занозы, их начинает жечь. Пальцы сводит судорогой от того, как сильно я цепляюсь за спасительную ограду. Голос в голове становится невероятно громким. Он то звенит, то шипит, то грохочет, словно гром. Пробирается под кожу, бежит по венам, подавляя мою волю. Почему это никто не слышит? Неужели только я одна…
Я не успеваю закончить мысль. Жуткая песня уже заглушает все вокруг. Мне приходится оторваться от забора. Я отчаянно закрываю руками уши, чтобы это прекратилось. Ноги по-прежнему не слушаются. Я сопротивляюсь, но меня будто тянут вперед за невидимую веревку. Ворота становятся все ближе. Перед аркой стоит человек в темном плаще, почти сливаясь с тенью высоких деревьев. Лицо скрыто капюшоном. Воздух вокруг него едва заметно дрожит, руки чертят странные символы. Ветер шевелит кроны и откидывает край капюшона. Из-под пепельных прядей прямо на меня смотрят серые, как лед, глаза.
Сказки, которые Ингрид рассказывала перед сном, больше не кажутся выдумкой. Я вспоминаю, как она описывала колдуна: глаза словно лед, волосы — пепел от сгоревших от его магии тел. Под кожей будто что-то шевелится. Я обхватываю себя за плечи. Единственное, что мне остается, — это набрать в легкие побольше воздуха и, пока еще могу говорить, позвать на помощь.
— Здесь колдун! — стараюсь перекричать эту жуткую песню.
Из столовой выбегают несколько растерянных инквизиторов. Они ошарашенно смотрят, как я иду к колдуну.
— Стреляйте в него! — кричит кто-то за спиной.
Со свистом стрелы рассекают воздух возле меня. Еще немного — и я заслоню собой этого нелюдя. Сердце колотится где-то в горле. Из последних сил упираюсь ногами в землю, пытаясь остановиться. Очертания ворот расплываются. Перед глазами мельтешат темные мушки. Тело бьет дрожь, и, не будь на мне этого заклятья, я не нашла бы в себе сил двинуться с места.
— Там моя сестра! Не стрелять! — Фридрих кричит с надрывом.
— Остановите ее! — кричит кто-то из мужчин.
Я чувствую, как кто-то приближается сзади. Едва чья-то рука касается моего плеча, как внезапно раздается ужасающий треск, словно молния ударила где-то совсем рядом. Но сейчас на небе ни облачка, а яркое солнце освещает все вокруг. Позади раздаются женские крики. Звенит сталь — инквизиторы обнажают мечи. Я оборачиваюсь. На старенькой деревянной ограде, за которую я так отчаянно цеплялась, лежит инквизитор, у которого из груди торчат деревянные колья. Он еще жив. Тянет руки к груди, с трудом поднимает голову. Не могу понять, смотрит он на меня или на колья, торчащие из его тела. Инквизитор пытается что-то сказать, но изо рта с мерзким бульканьем вырывается кровь.
— Она сообщница! — снова кричит мужчина позади.
— Она под его заклятьем, присмотрись же, как она идет!
— Катарина! — Голос брата становится ближе. — Остановись!
— Не могу! — Мой голос дрожит, а горло дерет от крика. — Ноги не слушаются.
Другой инквизитор срывается с места. Несмотря на тяжелую броню, он проносится мимо меня. В руках у него огромный двуручный меч. Подбежав к колдуну, инквизитор замахивается, намереваясь разрубить его пополам. Я снова слышу треск, а затем инквизитор отлетает в мою сторону. Он падает на спину прямо передо мной. Стальной нагрудник разорван вместе с грудной клеткой. Между обломками ребер видны легкие и сердце. Глаза распахнуты, но я сильно сомневаюсь, что он жив. Колдун будто издевается над нами. На его лице я различаю злую ухмылку. Тело лежит на моем пути, и колдун ведет меня прямо через него. Я пытаюсь шагнуть шире, чтобы переступить убитого, но нога опускается в развороченную грудь. Ботинок сразу пропитывается кровью. К горлу подступает тошнота, а женские крики за спиной возобновляются с новой силой.
— Раз она идет в его руки, значит, тоже такая! И ее убить!
— Стреляйте! С мечом к нему не подобраться.
— Вы с ума сошли?! — кричит Фридрих. — Он заколдовал ее!
Стрелы пролетают мимо меня, но не долетают до цели. Чем ближе я к нелюдю, тем отчетливее вижу вспышки вокруг него — словно молнии в небе. Каждую сопровождает треск. В спину ударяют щепки — все, что остается от стрел, направленных в меня. Сзади слышатся тяжелые шаги. Я узнаю поступь брата и кричу:
— Фридрих, не подходи! Он убьет тебя!
Он единственный, кто остался у меня. Хотя бы ты должен остаться в живых. Плевать, если я умру от стрелы или колдуна, но тебе погубить свою жизнь, защищая меня, — не позволю.
— Катарина…
В голосе Фридриха я слышу отчаяние, слышу, как его шаги замедляются и вскоре совсем перестают быть слышны. Я дохожу до ворот и переступаю порог. Мимо меня снова свистят стрелы. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на брата, — он вылетает под обстрел с вытянутой в сторону рукой. Он останавливает лучников, лишь бы те не попали в меня. Но всем уже плевать — инквизиторы метят в меня и колдуна.
— Уйди оттуда! Погибнешь!
Но вместо этого он стоит на месте. Кто-то из мужчин оттаскивает его в сторону. Я смотрю на его бледное лицо, на котором читается отчаяние. В глазах стоят слезы. Руки опущены, а тело медленно сгибается к земле. Я так хочу, чтобы ты спас меня, как делал раньше. Но брат больше не пытается приблизиться. Он падает на колени и смотрит мне вслед. Все, что я могу сделать для него сейчас, — слабо улыбнуться и не сдаваться. Зная, что он в безопасности, я снова поворачиваюсь к колдуну. Посторонние звуки затихают. Страшно подумать, что теперь будет со мной. Скорее всего, меня убьет колдун. А если не он — инквизиция. Внезапно его песня становится мягче, теплее. Она уже не давит на меня камнем. Он протягивает мне руку. Я вкладываю пальцы в его холодную ладонь, как послушная кукла. Песня, что сводила меня с ума, прекращается.
— А вот и птичка. — Другой рукой колдун срывает с меня шапочку и хватает за волосы. — Не кричи.
Я не могу ослушаться его приказа. Открываю рот, но звука нет, будто голос забрали. Хочу закричать, но грудь сжимает в тисках. Чтобы вырваться, я неосознанно делаю шаг назад и вдруг понимаю, что снова управляю своим телом. Размахнувшись посильнее, я бью колдуна по лицу. На его щеке остается красный след. Ладонь жжет, но я замахиваюсь снова. Он перехватывает мое запястье и сжимает так, что у него белеют костяшки. Руку пронзает невыносимая боль.
— Вторая попытка может стать для тебя последней, — спокойно констатирует колдун.
В его глазах холодный блеск — словно лунный свет на льду. Колдовство не дает мне вдохнуть. Черная пелена застилает глаза, как дым костров — небо. Ощущения гаснут, и я проваливаюсь в темную пустоту. Последнее, что я различаю, — голос Фридриха, который отчаянно зовет меня.