Не так должно быть, — думала я про себя, когда стояла перед раскрасневшимся от крика отцом в его кабинете за плотно закрытой дверью. Утренний город пах дымом и праздником одновременно: порох ещё не выветрился из воздуха, и каждый вдох был пополам с полынью и жжёной смолой.
Отец кричал около получаса. Потом замолчал. «Крик кончился», — подумала я и усмехнулась.
— Сядь, — скомандовал отец.
Я быстро села.
На столе лежала огневая нить. Отец держал её за кончик и смотрел, как она тлеет.
— Ты знаешь, что это такое?
— Огневая нить. Фитиль. Самое старое и самое надёжное средство запуска. Его нельзя перехватить заклятием и нельзя отключить молитвой, — я произнесла это с гордостью и знанием дела.
— Молитвой, — повторил отец.
— Это цитата… — опустила я глаза.
Отец поднял палец в знак того, чтобы я замолчала. Я смолкла, но тут же продолжила:
— Это был подарок. Праздничный залп над площадью, в кульминацию твоей речи. Мой единственный просчёт — конёк хранилища. За конёк я готова отвечать.
— Подарок, — повторил он ровно. — Я стоял на помосте. Народ смотрел на меня. Ракета прошла над головой так близко, что я почувствовал жар на затылке. А потом голова Богини, которой я поклялся служить при вступлении в должность, упала к моим ногам. Ты понимаешь, что решили люди? Они решили, что это знак.
— Символично, да, — пробормотала я.
— Это не символично! Это моя дочь! Ты леди! Где ты была всё это время и с кем ты запускала снаряды по моему городу?
— Сама, — прошептала я.
— Не ври мне! — отец рассвирепел. — Вас было трое. Кто ещё?
— Они просто были рядом, — я попыталась оправдать друзей.
— Кто? — спросил отец ещё суровее.
— Лексис.
— Я знаю Лексиса. Второй.
— Эйри, — солгала я.
— Эйри, — повторил он. — Кто это?
— Знакомый. Из леса.
— Человек?
— …Да.
Пауза была длинной. За окном что-то скрипнуло — видимо, телегу везли с обломком статуи, и скрип этот был очень меланхоличный. Я поёжилась.
— Итак, — отец перечислял по пальцам, и пальцев не хватало, — дочь лорда Ланданиэля взобралась на крышу арсенала с человеком, которого никто не представляет, оттуда открыла огонь по собственному городу, а на рассвете укрылась за спиной матери, когда я искал виновных.
— Я не укрывалась. Я честно вышла к тебе первой.
— После того как мать тебя разбудила.
— После того как я сама проснулась. Просто совпало.
— Сядь ровно.
— Я сижу ровно. Это у тебя стол неровный.
Он посмотрел на меня. Долго. От его взгляда побежали мурашки.
— Знаешь, что было бы, если бы осколок улетел на восемь локтей левее?
— Тогда бы мы обсуждали мою отличную меткость, а не дурную.
— Тогда бы, — тихо сказал отец, — тебя судил не я. И я не уверен, что сумел бы оставить тебя в живых. Мне случалось терять в этом зале больше, чем лицо.
Вот тут у меня впервые за вечер по-настоящему похолодело в ладонях от того, что голос у него дрогнул — на одно слово, на полдыхания, но дрогнул.
— Итак, — он заговорил снова тоном, которым подписывают указы, — с этого часа ты не покидаешь своих покоев. Выезды — только с эскортом и по указанным маршрутам. Довольствия — скромные. Гости — только те, кого я одобрю. Твои подруги могут навещать тебя раз в неделю, Лексиса я ещё одобрю.
Он поднял глаза.
— Эйри — нет.
— Почему? Ты его не знаешь.
— Именно потому и нет. Я не одобряю того, чего не знаю. В моём возрасте это последний надёжный принцип.
— А если он приличный?
— Приличные люди не живут в лесу. Радуйся, что я не запрещаю общаться с людьми. Ступай.
Я вышла, гордо подняв голову. Уже в дверях отец сказал мне в спину:
— Огневые нити ты рассчитывала сама?
— Сама.
— Кто учил?
— Книги. Из твоей библиотеки.
Пауза.
— Изъять.
Я поджала губы, но спорить не стала.
В итоге я отделалась легко по сравнению с масштабом сотворённого — всего лишь под замок на неопределённый срок, с лишением всех довольствий. А связи и драгоценные камни всегда решали вопросы быстро.
Конечно, тюрьма есть тюрьма, и для меня быть взаперти оказалось пыткой. Но всегда есть положительные стороны. Я досконально изучила все книги, которые посчитала нужным притащить из библиотеки, и много думала о беседке и потайной пещере в той скале.
На третий день заключения ко мне пришла мать. В руках у неё был поднос — она несла его сама, что было равносильно событию государственного масштаба. Служанки носят подносы, а леди ставит их на стол движением брови.
— Ты не ешь, — сказала она, ставя поднос.
— Я ем. Просто я не ем пирог с крапивой. Крапива — это еда? Или это возмездие?
— Отец велел.
— Отец считает, что мой проступок должен отражаться и на моём меню?
— Отец считает, что ты должна знать цену собственным поступкам, — мать подошла к окну и расправила штору, которой ничего не угрожало. — Между прочим, кто-то мог бы пострадать.
— Никто не пострадал.
Мать ничего не ответила.
— Я видела твою тетрадь, — сказала она вдруг, всё ещё глядя в окно.
Рука у меня сама нашла край подноса и легла на него — как будто теперь я собиралась защищаться.
— И что?
— Ничего. — Она повернулась. — Просто если уж рисовать — рисуй аккуратнее и будь аккуратнее: прошлое должно оставаться в прошлом.
— Это был совет? — я сощурила глаза, понимая, что она что-то недоговаривает.
— Как и любое другое предостережение, которое матери дают своим дочерям.
Она вышла, оставив меня с множеством мыслей и предположений в голове. Нет, она определённо что-то недоговаривала.
— Мам! — я спрыгнула с постели, решив догнать её, но, только открыв дверь, столкнулась со стражниками.
Старший — молчаливый, с лицом увядшей с возрастом эльфийской красоты, — кашлял каждый раз, когда я подходила к двери, и этим кашлем исчерпывалось наше общение. А младший, рыжий, был хуже: он общался.
— Леди, — сказал он, — вам нельзя покидать покои.
Я посмотрела вглубь коридора с большими проёмами, украшенными кованым орнаментом. Моей матери уже не было видно. Я перевела недовольно-обречённый взгляд на молодого охранника. Возникло желание ему насолить, но ничего умнее того, чтобы отправить его побегать, мне не пришло.
— Принеси воды, очень пить хочется, — сказала я и повернулась обратно в свои покои.
— Леди, — остановил меня голос рыжего, — а это правда, что вы голову Богине… ну… сами?
— Снесла. Собственными руками. Из баллистической ракеты собственного производства.
— Красиво было?
— Красиво. С крыши — очень красиво. Всё летело так величественно, что я чуть не расплакалась от гордости, — я раздражённо иронизировала.
— Ясно, — сказал он и подумал. — То есть нет.
— То есть да, — прервала я. — Воду сюда.
Он покраснел до корней рыжих волос и с тех пор кашлял вместе со старшим. Этикет выправился сам собой.
Этой ночью мне приснилась пещера. Она зияла чёрной дырой, внутри что-то тихонько звенело, а человек в капюшоне поворачивал щит к свече лучшей стороной — там, где были нанесены орнаменты. Я стояла по колено в какой-то вязкой чёрной субстанции и смотрела на алтарь посреди пещеры. А на нём — полуобнажённое тело. Сколько бы я ни вглядывалась, я так и не смогла разглядеть, кто лежал на алтаре.
Я резко проснулась. В голове у меня пульсировала одна мысль: если коллекционер зажигает свежую свечу и раскладывает реликвии лицом к свету, значит, он ждёт посетителей. Не так должно быть. Но именно так готовятся к встрече.
Вечер опускался на сад. Я сидела на перилах балкона, болтая ножками над ухоженной клумбой, и продумывала разговор с отцом о помиловании. Возможно, лучше действовать через мать. Поплакаться ей, а она вынесет мозг папочке.
— Лауритэль! — меня позвал мой человеческий друг Лексис.
— Лекс! — обрадовалась я, увидев парня под моим балконом. — Ты что тут делаешь?
— Тебе, наверное, скучно, — улыбаясь, сказал парень и показал бутылку вермута, слабенького вина на травах. — Твоё любимое.
— Ты лучший друг! — радостно сказала я.
Лекс взобрался ко мне на балкон, пока я принесла кубки и фрукты.
— А собутыльник я ещё лучше! — ответил Лекс, разливая вино, которое делали люди, по кубкам.
Мы расположились на полу балкона и весело провели время.
— Кстати, о твоём взрыве, — Лекс дожевал финик, — говорят, голову Богини нашли под помостом. Утром.
— Под помостом? Там, где отец произносил речь?
— Там самым. Голова Богини лежала у ног лорда Ланданиэля. — Он поднял кубок. — Ничего символичного, конечно.
— Абсолютно ничего, — согласилась я. — Совпадение.
— Горожане уже спорят: одни говорят — знамение, другие просто смеются. Смеха было больше, когда один человеческий купец спросил: «А у вас так всегда?» И я ему ответил: «Только по праздникам».
Мы рассмеялись вместе.
— А пещера? — Лексис сменил тему. — Всё так же пустая скала?
— Всё так же. Я чуть камень зубами не грызла — ноль эмоций, ноль трещин. Стоит, как ни в чём не бывало. Хамка.
— Скалы вообще бессовестные создания, — согласился Лекс и потянулся к бутылке.
Мы снова выпили.
— Кстати, у меня есть для тебя кое-что, — Лекс порылся за пазухой. — И не смотри так. Это не пирог.
Он протянул мне небольшую свёрнутую бумажку.
— Что это? План побега? — рассмеялась я.
— Возможно, и так, — Лекс смеялся тоже.
Я быстро развернула бумажку. Мне в глаза сразу бросилась подпись — Aeternum.
Быть не может! Я аж подскочила. Но тут же взяла себя в руки и быстро прочла записку.
С трудом сдерживая улыбку, я пробежала глазами по тексту. Ничего особенного. Просто знакомый просто спрашивал, как у меня дела.
Стоп. Я резко посмотрела на Лекса:
— Где ты взял её?
— Кого?
— Записку!
— Аэтернум передал её тебе.
— Вы что, виделись?
— А, ну это… — Лекс растерянно посмотрел на меня. — А как бы он ещё передал её тебе?
— Как вы встретились?
— Так он это, сам пришёл ко мне на торговую площадь.
Мой внутренний вулкан эмоций стал вскипать. Смесь чувств из растерянности, досады и зависти бурлила во мне. Изо всех сил я пыталась сдержать их.
— О чём вы говорили?
— Да я уже не помню.
— Как это не помнишь? — я упёрла руки в бока и нависла над сидящим Лексом.
— Я правда не помню, — Лекс смотрел на меня широко открытыми глазами. — Ты ответ-то писать будешь?
— Какой ещё ответ? Вы что, договорились снова встретиться?
— Ну а как ещё я передам ему записку? Сюда же он не может сам попасть из-за защиты. Ответ писать будешь? — серьёзно спросил он меня.
Я кивнула и умчалась в комнату. Что же написать… О боги, что же написать…
Сев за стол, я быстро написала записку, потом перечитала: «Достопочтенный Аэтернум, сообщаю о своём благополучном пребывании…» — дочитала вслух до конца строки и поморщилась. Так пишут не живому человеку.
Написала вторую записку: «Здравствуй. Я под замком. Спасибо, что спросил». — Слишком похоже на жалобу. Жаловаться я собиралась лично, ему в лицо и с расстановкой. Снова смяла и написала новую записку: «Мы знакомы целое лето, а я не знаю, где ты живёшь, кто твои родные и чем ты занимаешься между закатом и рассветом». — Опять не то.
Четвёртую я начала, думая совсем о другом: о том, что сумерки за окном слишком похожи на его любимое время суток. Перо дрогнуло. Рука полетела через строку — и я не стала её останавливать.
Что же написать… О боги, что же написать… Поддамся настрою и напишу, как чувствую. Всё-таки я странный эльф.
Закончив, я пробежала глазами по короткой записке:
«Привет. Рада, что ты не забываешь меня. Я скучаю по тебе и нашим разговорам».
Когда ушёл Лексис, я кучу миллионов раз пожалела о такой моей откровенности. Всегда мне вбивали в голову, что надо быть сдержаннее, но не получается у меня это.
Следующим вечером Лекс вновь принёс записку от Аэтернума. Он поднялся по стене уже привычно, как кошка, — и был непривычно тих. Вермут на этот раз не притащил: только бумажку.
— Что-то случилось? — спросила я.
— Всё в порядке. Он просил передать лично.
— «Лично»? — переспросила я.
— Так он так и сказал: лично. Ещё добавил, — Лекс почесал переносицу, — что если ты начнёшь кричать, я должен отойти на безопасное расстояние.
— Кричать?! С чего мне кричать?!
— Не знаю. Он так сказал. И улыбнулся. — Лекс посмотрел на меня внимательно. — Знаешь, странно было. Он почти никогда не улыбается, а тут…
Я уже разворачивала бумажку и почти не слушала. В голове вертелся список вариантов — от «он так соскучился» до «он уезжает навсегда», и оба были одинаково нетерпимы. Правильный вариант стоял в списке последним — как и все правильные вещи.
Он написал, что моя эмоциональность не вяжется с тем, что я эльф. Никакой ответной реакции от него. Ни слова взаимности.
Я смяла записку и сузила глаза. Так, да? Мы ещё посмотрим, кто кого.