Кто ты?

Сознание возвращалось медленно, будто она выныривала из тёмной воды, и первое, что она поняла: под ней бетон. Холодный, шершавый, с крошкой в трещинах.
Потом пришёл запах. Машинное масло, озон, прелая земля и сладкая гниль. Пахло так густо, что она чуяла это всей кожей, а не одним носом, и в горле запершило, будто туда насыпали песку.
Потом ударила боль. Из висков, в такт с сердцем, и с каждым ударом сильнее.
Она попробовала пошевелиться и не смогла. Руки и ноги лежали отдельно от неё, тяжёлые и чужие, налитые свинцом. Слушались только пальцы. Левая рука царапнула бетон, под ногти набилась серая пыль.
Где-то капало. Кап, кап, и долго ничего, и снова кап.
Вспышка.
Белый свет ударил по глазам и резанул до слёз. За светом остался кадр: искры болгарки падают раскалённым дождём, кто-то кричит команду сквозь грохот металла, тянет соляркой.
Кадр рассыпался, и во рту остался вкус меди.
— Мгм… — стон вышел короткий, хриплый.
Она попробовала подняться на локтях. Мышцы свело, мир качнулся и поплыл цветными кругами.
Цех был длинный, гулкий, с двумя рядами станков. Потолок изъело ржавчиной до дыр, как старый бидон, и сквозь проломы в кровле падали лучи, а в них кружилась золотая пыль, мелкая, безобидная на вид. По балкам змеились толстые лианы и вздрагивали, будто их тянуло изнутри. Станки стояли мокрые от масла, и почти каждый был обвит корнями и багровыми жилами. На стене поверх трещины держался жестяной щиток с реле, из щитка торчал обрубок кабеля.
На гвозде у стены висел ватник, целый, не тронутый плесенью, а под ним стояли галоши, аккуратно, носками в стену. Смотреть на эти галоши было хуже, чем на лианы.
Ладони у неё были в мазуте, старом, чёрном, въевшемся в борозды кожи.
Вторая вспышка отдалась в зубах.
Стеллажи, заваленные инструментом. Гаечный ключ в окровавленной руке. Силуэт в свете лампы: высокий мужчина с широкими плечами, и лицо не проступает, сколько ни смотри.
Она зажмурилась, чтобы удержать этот кадр. Он исчез. В голове остался тонкий звон и пустота.
Имени она не помнила. Как оказалась здесь, тоже. Помнила только, что руки у неё рабочие и что этими руками она делала что-то долго и каждый день. Что именно, из головы вымело.
Она перевернулась на спину и втянула воздух со свистом. Левое запястье саднило. Она повернула руку к свету: под коркой засохшей грязи темнели выжженные цифры. 74-В. Кожа вокруг натянулась и защипала под пальцем.
Она повернула голову и сделала то, чего сама от себя не ждала: обвела глазами цех и сосчитала выходы. Дверь в дальнем конце. Пролом в стене, справа. Два окна под потолком, узкие, не пролезть. Больше ничего. Считала она быстро и спокойно, как считают не в первый раз.
— Не дёргайся, — сказали из темноты. Голос низкий, спокойный, как у человека, которому давно некуда спешить. — Живучая. Глупая. Хочешь дожить до вечера, лежи тихо.
Она рванулась на голос, и плечо стукнулось о бетон.
Из-за токарного станка, оплетённого багровыми корнями, шагнула женщина. Нижнюю половину лица закрывал респиратор из грубой чёрной ткани, рыжие волосы стянуты на затылке в хвост. Кожаный жилет поверх комбинезона, на поясе кусачки и моток стяжек. В руках арбалет: палец на спуске, тетива взведена, болт в желобе.
— Рэйн, — сказала она. — Вставай. Медленно.
Рэйн смотрела на неё и ждала.
Она стиснула зубы и подавила тошноту. Ноги дрожали и не держали. Она взялась за холодный бок станка, и пальцы сами нашли рукоятку подачи и легли на неё как надо. Она знала, как эта рукоятка ходит. Откуда знала, не знала.
— Держись за мной и не шуми, — Рэйн говорила тихо, не поворачивая головы. — Здесь слушают. По звуку и по крови. — Она кивнула вверх, на пролом. Оттуда свисала гроздь жёлтых бутонов, раздутых, как губки. — Рявкнешь или уронишь железяку, эти проснутся, выдохнут пыльцу, и ты сядешь там, где стояла. Поняла? Кивни лучше.
Она кивнула.
Они пошли вдоль стены, между машинами. Рэйн ступала беззвучно, и она считала её шаги, чтобы попадать в них своими: шаг, шаг, пауза, шаг. Под ногами похрустывала стружка, и от каждого хруста её тянуло сжаться.
Половину цеха прошли, и тут за спиной чавкнуло.
Рэйн вскинула арбалет, но с потолка уже сорвалось багровое и проломило перекрытие. Вниз посыпалась крошка, застучала по железу, по бетону, по плечам.
— Наземь!
Она не успела лечь. Повалилась на колени в липкую жижу, и мир снова поплыл.
Сверху свистнуло, она завалилась на бок, и шип пропорол плечо. Куртка стала мокрой, и по руке потекло горячее.
Лиана ударила в бетон, выбив искры. Пахнуло от неё приторно, как от подгнившей травы, которую долго держали в мешке.
Рэйн выстрелила. Тетива сорвалась, болт ушёл в основание узла на стебле, и лиана засипела, будто из неё выпустили воздух.
— Вставай! — крикнула Рэйн и упёрла арбалет в живот, потянула тетиву обеими руками. — Она зовёт остальных!
На балках лианы разом перестали дрожать, а потом потянулись вниз, медленно, как мокрые верёвки. Из пролома свисали ещё две, тонкие, и раскачивались.
Она шарила ладонями по полу и нащупала обрезок трубы: короткий, тяжёлый, с задирами на конце.
Встать не успела. Лиана обмоталась вокруг левой лодыжки, шипы вошли в мясо, и её потащило по бетону к провалу в полу. Мимо поехали плиты, крошка, чей-то ботинок без пары. Пальцами она вцепилась в стык, ногти заскрипели, и её потащило дальше.
Тогда руки сделали всё сами, без неё. Она поддела трубу под стебель, упёрлась и навалилась всем весом, как на рычаг.
Стебель хрустнул.
Кольцо ослабло; она вбила трубу глубже и загнала конец между плитами.
Второй болт Рэйн вошёл рядом, и верх лианы разнесло. Их обеих окатило горячей зелёной жижей. Жижа попала в рот, и во рту стало горько.
Тишина.
Только капало с балок. И далеко в глубине цеха отозвалось: чавк. Потом ещё раз, с другой стороны.
Рэйн подошла, закинула арбалет за спину, достала из мешка тряпку.
— Дрянь, — сказала она, отрезая ножом кольцо лианы с лодыжки. — Терпи.
Тряпка легла на плечо и сразу намокла.
— Жить будешь, — сказала Рэйн, глянув на ногу. — Шевелись. Мы разбудили улей.
Нога отзывалась при каждом шаге, и в ботинке хлюпало.
— Сюда, — позвала Рэйн от пролома в стене.
Они выбрались на воздух. Она привалилась к ржавой стене и втянула воздух ртом: свежий, слишком сладкий.
Промзона была пуста. Остовы ангаров, бетонные плиты в крошке, ржавые грузовики, заросшие сорняками по самые кабины. Между плитами проросли кусты, и на них висели белые хлопья, будто кто-то развесил вату сушиться. У ближнего ангара стояла тачка, полная кирпичей.
Солнце садилось за ангары и било в глаза, и всё, на что оно падало, было в рыжем.
Слушать было нечего: ни птиц, ни машин, ни голосов. Только капала где-то вода и шелестели сорняки.
Руки у неё дрожали; она сжала их в кулаки, и дрожь не прошла.
Город стоял километрах в пяти. Высотки щерились пустыми окнами, сквозь крыши проросли деревья и поднялись над кварталами зелёными куполами. По улицам полз туман, и в тумане проступали пятна: жёлтые, багровые. Над городом висел свой воздух, тёплый и влажный, и оттуда тянуло той же сладкой гнилью, что и в цеху.
Ни одного целого окна.
— Рот закрой, муха залетит, — сказала Рэйн, перезаряжая арбалет. — Наглядишься ещё. Если дойдём. Хромать будешь потом. Живее, они по запаху крови идут.
Они пошли по асфальту. Асфальт был мягкий и ломкий, крошился под ботинками, и сквозь него лезла трава, белёсая, без цвета. Рэйн шла впереди, и она старалась ставить ногу в её след: след был уже проверенный.
Позади, в стороне цеха, ещё раз чавкнуло, и больше ничего. Рэйн обернулась один раз, потом второй.
Мимо проплыл дырявый забор, за ним ещё один ангар, пустой, с распахнутыми воротами.
— Раз уж мы идём и нас пока не съели, — сказала Рэйн, не оборачиваясь. — Как тебя звать?
Она споткнулась, дёрнув больную ногу, и прижала ладони к вискам. Тени вернулись: искры сварки, запах масла.
— Не знаю.
— Как это не знаю?
— Не знаю. — Голос сорвался. — Гараж был. Мастерская. Солярка. Кто-то ещё, мужчина, только я не помню ни лица, ни имени. На руке цифры: 74-В. Это всё, что у меня есть. И шум в голове, будто турбина заводится. И вспышки.
Рэйн прошла ещё шагов десять, прежде чем ответить.
— Бывает. По голове получила, вот и вышибло. Тут у многих вышибло. — Она поправила ремешок респиратора. — Ходишь, стало быть, безымянная. Бывает и так.
— А ты кто? — спросила она исподлобья.
— Собиратель. — Рэйн выбирала дорогу между остовами машин. — Хожу по кварталам, вытаскиваю, что уцелело: микросхемы, лекарства, инструментик. В цех зашла за реле, видела же щиток. За реле чуть ногу не отдала. Дурное место, давно дурное…
— Куда ты меня ведёшь? — перебила она.
Рэйн помолчала.
— В город. Куда мне ещё. Есть команда, двое парней и девчонка, но в город я хожу одна: когда нас много, слишком много шума. Шум тут дороже всего стоит.
Они обошли куст у обочины. Она ждала, что Рэйн спросит ещё, но та молчала.
— Если тебя кто-то ищет, то по номеру, — сказала Рэйн наконец. — Здесь по номерам не ищут.
Она остановилась, поправила лямку на плече и посмотрела на город дольше, чем требовалось.
— У тебя есть номер. Это больше, чем у некоторых.
Она не спросила, что было у Рэйн. Под респиратором всё равно ничего не разберёшь, а по голосу Рэйн не выдавала ничего.
Дальше шли молча. Асфальт кончился, пошла битая плитка, за плиткой песок. Шипы в лодыжке жгли, плечо под тряпкой расковырялось заново; она шагала в след Рэйн и считала: шаг, шаг, пауза, шаг. Шум в голове не проходил, только стал глуше, как турбина, которая уже вышла на обороты.
Город впереди поднимался из тумана. Гниль оттуда шла густая и сладкая, и с каждым шагом её становилось больше, будто город дышал навстречу.
Деревья над городом стояли без ветра. Рэйн глянула на них и прибавила шагу, не сказав ни слова.
Она не отстала.