Стамбул пахнет жареными каштанами, выхлопными газами и отчаянием. Для Зейнеп он пахнет пеплом.
— Еще один латте на кокосовом, посыпку не забудь, Зейнеп! — орет из-за кассы Мустафа, ее дядя. Его усы дрожат от праведного гнева. — Если эта фифа из «Босфор Плаза» снова пожалуется, что пенка холодная, я вычту из твоей зарплаты!
Зейнеп смахивает невидимую слезу тыльной стороной ладони, перемазанной в кофейной гуще.
— Мустафа-аби, у меня руки дрожат, — тихо говорит она. — Я не спала. Брат опять в больнице. Аппарат ИВЛ пищит, счет за палату — как крыло от «Боинга».
— А мне какое дело?! — Мустафа бьет кулаком по кассе. Монеты подпрыгивают. — У всех проблемы! Работай!
Зейнеп берет стаканчик. Ее пальцы в мозолях. Она пишет на картонке: «Для самой капризной стервы». Это ее маленькая месть. Но когда она поднимает глаза, чтобы отдать заказ, стаканчик выпадает из рук.
На дорогом пальто клиента, прямо на белоснежной шерсти, расползается коричневое уродливое пятно.
— Ты что, ослепла, деревня?! — мужчина разворачивается. Он огромен, как скала, и пахнет деньгами, властью и горьким миндалем. Его глаза — два куска черного мрамора.
— Я-я… простите, господин. Я заплачу. У меня есть… сто лир.
Мужчина медленно снимает пальто. Под ним — идеальная черная рубашка, обтягивающая стальные мышцы.
— Сто лир? — он усмехается, и от этой усмешки у Зейнеп подкашиваются колени. — Твоя жизнь стоит дороже, девочка. Ты испортила мне утро. Теперь ты испортишь мне жизнь.
Он достает визитку. Черный картон, золотые буквы. «Керем Шахин. Владелец холдинга "Шахин Групп"».
— Завтра в девять. Мой офис. Будешь моей ассистенткой.
— Я не умею быть ассистенткой! Я умею варить кофе и менять капельницы! — в отчаянии кричит Зейнеп. — У меня брат умирает!
Керем Шахин наклоняется к ней так близко, что она чувствует запах его парфюма. Дорогого, опасного.
— Именно поэтому ты и выйдешь завтра на работу, — его голос падает до шепота, от которого по спине бегут мурашки. — Я оплачу любую клинику в Швейцарии. Но ты, Зейнеп, станешь моим личным кошмаром.
Офис на 65 этаже. Стекло, хром и тишина, звенящая в ушах.
— Ваш кофе, господин Шахин, — Зейнеп ставит чашку на стол из цельного куска дуба. Руки все еще дрожат.
Керем даже не смотрит на нее. Он смотрит в монитор, где скачут графики акций.
— Сахар где? — бросает он, не отрывая взгляда от экрана.
— Вы пьете без сахара. Уже три года. Я запомнила.
Он поднимает голову. Его взгляд скользит по ее дешевому, но чистому платью, по растрепанным волосам, по уставшим глазам.
— Смелая стала?
— Мне нечего терять, кроме брата, — Зейнеп выпрямляет спину. Внутри все горит от унижения, но она не покажет. — Вы купили меня. Но душу не продали.
Керем медленно встает. Он обходит стол. Зейнеп вжимается в подоконник. За окном — пропасть Стамбула.
— Душа мне не нужна, — он забирает чашку из ее рук. Их пальцы соприкасаются. Искра. Настоящая, электрическая. — Мне нужно, чтобы ты поехала со мной на ужин.
— Свидание? — она фыркает, пытаясь скрыть, как колотится сердце. — Босс, я не по этим делам. Я продаю свое время, а не тело.
— Ужин с моим дедом, — отрезает Керем. — Он считает, что я превратился в бездушного робота. Покажи ему, что ты — живая. Рыдай, если надо. Урони на него хлеб.
— Зачем вам это?
— Потому что дед хочет лишить меня наследства и отдать империю моему кузену Эмре. А Эмре — идиот. Если я не женюсь в течение месяца на девушке, которую одобрит дед, я потеряю всё.
Зейнеп смотрит на него. На этого холодного, красивого зверя.
— И вы хотите, чтобы я сыграла роль вашей невесты?
— Нет, — Керем качает головой, и в его глазах мелькает что-то темное, древнее. — Я хочу, чтобы ты сыграла роль моей невесты, потому что мой дед, великий и ужасный Джемаль Шахин, на дух не переносит бедных. А ты… ты пахнешь улицей. Он тебя возненавидит с первого взгляда. Идеальный план.
Дом Шахинов — это музей. Слепящая роскошь, от которой болят глаза.
Дед, Джемаль, похож на мумию Тутанхамона, если бы ее обрядили в Brioni. Он смотрит на Зейнеп, как на таракана в салате.
— Керем, это что? — спрашивает он, кивая на Зейнеп. — Очередная горничная?
— Моя невеста, — спокойно говорит Керем, сжимая руку Зейнеп под столом. Его хватка — стальная. — Мы любим друг друга.
Зейнеп давится водой. Любовь? Да этот человек смотрит на нее так, будто хочет уволить прямо за столом!
— Да, — пищит она, второй рукой незаметно пиная Керема под столом. — Безумно любим. Он читает мне стихи.
Керем давится стейком.
— Она шутит, деда. Она просто… непосредственная.
— Воняет дешевым мылом, — морщится Джемаль. — Керем, ты позоришь семью. Выметайся из-за стола. И свою… пастушку забери.
В машине, когда они отъезжают, Керем бьет по рулю.
— Черт! Он видел тебя насквозь.
— А вы думали, я — Мерил Стрип? — Зейнеп трет ноющую от его хватки кисть. — Я не актриса. Я бариста-неудачник. И, кстати, вы мне руку чуть не сломали.
— Я заплачу, — он заводит мотор. Ревет двигатель «Ламборгини». — Я плачу за всё. За твоего брата, за твои руки, за твое молчание.
— Вы покупаете людей, как вещи, — тихо говорит Зейнеп, глядя в окно на огни ночного Босфора. — Вам не бывает страшно в такой пустоте?
Керем резко тормозит. Машина стоит на смотровой площадке.
— Выходи.
— Что?
— Выходи из машины! — он выскакивает сам, обходит капот, открывает ее дверь. — Ты думаешь, я — монстр? Думаешь, мне это нравится?
Ветер с моря треплет волосы Зейнеп.
— Я думаю, что у вас вместо сердца — банковский сейф, — говорит она, но не уходит.
Керем делает шаг. Сокращает дистанцию. Теперь между ними только запах озона и гнева.
— Докажи, — рычит он.
— Что?
— Что у меня нет сердца.
Он впивается в ее губы. Это не поцелуй. Это нападение. Штурм крепости. Горький, злой, отчаянный. Зейнеп пытается оттолкнуть его, но вместо этого вцепляется в его пиджак. Земля уходит из-под ног.
Он отрывается от нее так же резко.
— Ну что? — его дыхание сбито. — Почувствовала сейф?
— Я почувствовала соль, — шепчет она, касаясь своих горящих губ. — На губах. Ты плакал, Керем.
Его лицо каменеет. Он садится в машину и срывается с места, оставляя Зейнеп одну на ветру.
Утро. Офис.
— Доброе утро, — Зейнеп ставит кофе. Старается не смотреть на его губы.
— Вчера ничего не было, — говорит Керем, не поднимая глаз от ноутбука. — Поняла?
— Поняла. Сейф на месте.
Входит Эмре. Кузен. Белозубая улыбка, костюм с обложки, пустота в глазах.
— О, Зейнеп! Ты все еще здесь? Керя, ты зачем подобрал эту дворняжку?
Керем медленно закрывает ноутбук.
— Повтори.
— Что? Я говорю, зачем тебе эта…
Керем встает. Он не бьет его. Он просто смотрит. Но Эмре бледнеет и пятится к двери.
— Она — моя невеста. Еще одно слово, Эмре. Одно. Слово.
Когда Эмре уходит, в кабинете повисает тяжелое молчание.
— Зачем вы защищаете меня? — спрашивает Зейнеп. — Я для вас просто инструмент.
— Инструменты не заставляют сердце пропускать удары, — бормочет Керем себе под нос, но она слышит.
Больница. Ночь. Зейнеп сбежала с благотворительного ужина, где Керем должен был объявить о помолвке.
— Брату хуже, — плачет она в трубку. — Керем, мне нужны деньги сейчас.
— Я перевожу. Где ты? Я приеду.
Он врывается в обшарпанный коридор государственной больницы, как ураган в белом кашемире. На него смотрят, как на инопланетянина.
— Ты должна была быть там, — говорит он, отдавая конверт с деньгами врачу. — Дед в ярости.
— Мой брат важнее твоего деда! — кричит она, забыв, что они на «вы».
Керем вдруг смеется. Искренне, громко.
— Ты сумасшедшая.
— Я люблю его! — она кивает на палату.
— Я знаю, — его голос становится мягким, как бархат. Он подходит вплотную. — Знаешь, почему я согласился на этот фарс с дедом? Потому что три года назад мой отец умер. И дед обвинил в этом меня. Сказал, что я слаб. Я строил эту империю, чтобы доказать ему, что я — сталь. Но рядом с тобой… я чувствую себя живым. И это меня пугает до чертиков.
Он касается ее щеки.
— Зейнеп… я…
Резкий звонок. Его телефон. Керем смотрит на экран. Чернеет лицом.
— Это дед. Он знает, что ты здесь. Он прислал фото.
— Он следил за мной?
— Он следит за всеми. Он едет сюда. Прямо сейчас.
Джемаль Шахин входит в больницу, как чума.
— Ты притащил ее сюда? В этот клоповник? — он брезгливо смотрит на Зейнеп. — Ты хоть понимаешь, что пятнаешь имя Шахинов?
— Это моя женщина, — тихо, но так, что дрожат стекла, говорит Керем.
— Она — дочь твоего кровного врага, — усмехается дед. — Ты хоть проверил ее документы, идиот?
Зейнеп холодеет.
— Что он несет?
Керем хватает ее за руку.
— Уходим. Быстро.
— Стоять! — рявкает Джемаль. — Твой отец не разбился на вертолете, Керем. Его убили. Заказали. А заказчица… стоит рядом с тобой. Твоя мать, Зейнеп, была любовницей твоего отца. И она его убила. Зейнеп — дочь убийцы.
Тишина. Зейнеп чувствует, как пол уходит из-под ног. Керем отпускает ее руку, словно она раскаленная.
— Ты лжешь, — шепчет Керем, но в его глазах уже нет стали. Там только ужас.
— Спроси ее, — ухмыляется дед. — Спроси, на какие деньги она лечит брата.
Зейнеп смотрит на Керема. В его глазах — предательство. Боль. Ненависть.
— Это правда? — его голос хриплый. — Ты… ты всё знала? Ты залезла в мою постель, чтобы отомстить за мать?
— Нет! — она пятится. — Керем, послушай! Мой брат… деньги… я не знала! Клянусь, я не знала, кто мой отец! Я просто варила тебе кофе!
— Убирайся, — он достает из кармана ту самую черную визитку и швыряет ей в лицо. — Твой счет за больницу оплачен. Мы в расчете. И не смей попадаться мне на глаза.
Он разворачивается и уходит к деду. Они садятся в его машину.
Зейнеп остается одна в коридоре больницы. В кармане — смятая визитка. На губах до сих пор вкус соли. И меда. Сладкого, ядовитого меда их первой ночи.
Дверь палаты открывается. Выходит врач.
— Ваш брат… он пришел в себя. Сказал, что вы можете не спешить. Сказал, что теперь у нас всё будет хорошо.
Зейнеп смотрит на закрытую дверь, за которой остался Керем.
— У нас ничего не будет, — шепчет она. — Потому что я — яд. А он — моя единственная жертва.