Прошло три месяца.
Стамбул укутало снегом. Для кого-то это сказка, для Зейнеп — ледяной саван. Брат, Мерт, наконец-то дома. Он ходит, смеется, дышит полной грудью. Цена этого смеха — тридцать сребреников, которые Зейнеп теперь выплачивает банку за «беспроцентную помощь» от холдинга Шахина. Керем сдержал слово, но выставил счет. Теперь Зейнеп работает в круглосуточной пекарне в другом районе, спит по четыре часа, и от запаха корицы ее тошнит.
Она вычеркнула его. Вырезала из памяти ножницами, оставив по краям зазубрины.
Но Стамбул — маленький город для тех, у кого есть частные вертолеты.
Зейнеп стоит на перекрестке. Красный свет. Валит снег. Вдруг рядом с ней тормозит черный «Роллс-Ройс». Тонированное стекло плавно опускается.
На заднем сиденье — Керем. Он изменился. Стал еще жестче. Щетина превратилась в аккуратную бороду, а в уголках глаз залегли тени, которые не берет ни один консилер. Рядом с ним — девушка. Фарфоровая кукла в бриллиантах. Айше. Дочь партнера деда. Идеальная, стерильная, скучная.
— Подвезти? — голос Керема звучит как наждачная бумага. — Ты же не боишься садиться в машины, Зейнеп. По крайней мере, раньше не боялась.
Айше морщит носик, глядя на старое пальто Зейнеп.
— Керем, кто это? Она пахнет… тестом.
— Это призрак, милая, — Керм даже не смотрит на невесту. Его глаза, черные и больные, впиваются в Зейнеп. — Призрак моей совести. Садись. Нам нужно поговорить о долге.
— Нам не о чем говорить, — Зейнеп делает шаг назад. — Мой долг перед банком. Ты здесь ни при чем.
— Банк — это я, — он усмехается краем губ. — Садись. Или я прикажу водителю вытащить тебя и закинуть в багажник. В «Роллс-Ройсах» они очень просторные.
Зейнеп садится. Дверь закрывается с глухим, дорогим щелчком, отрезая ее от улицы.
— Выплаты задерживаются, — Керем крутит на пальце тяжелый перстень с печаткой. — Дед злится. Он хочет забрать твоего брата в счет долга. Устроить его на фабрику. Там тепло.
— Ты не посмеешь, — Зейнеп сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Мерт — ребенок!
— Мерт — рычаг давления, — спокойно поправляет Керем. — Я предлагаю сделку. Ты возвращаешься в особняк. В качестве моей… помощницы. Живешь там. Играешь роль. Дед должен видеть, что ты под моим контролем. Взамен — я аннулирую долг. Полностью. И оплачу Мерту учебу в Оксфорде, если он захочет.
— Я не вернусь в клетку, — шепчет Зейнеп. — Я не буду твоей собачкой на цепи.
— Будешь, — он подается вперед. От него пахнет одиночеством и дорогим табаком. — Потому что ты, Зейнеп, такая же, как я. Ты готова продать душу, чтобы спасти того, кого любишь. Разница лишь в том, что я продаю ее дьяволу, а ты — мне.
Особняк Шахина встречает ее тишиной. Зейнеп чувствует себя призраком на собственных похоронах.
— Госпожа Зейнеп! — к ней бежит тетушка Айфер, старая экономка. Она единственная, кто рад. — Доченька, как же ты похудела! Кожа да кости! Иди на кухню, я нажарила им-ба-лы.
Зейнеп обнимает ее, вдыхая запах дома. Настоящего дома, а не музея.
— Айфер-абла, я здесь временно. Не привыкай.
— Я старая, мне можно, — ворчит та. — А вот тебе нельзя. Держись подальше от госпожи Суны, матери Керема. Она винит тебя в том, что сын стал черствым.
Вечером — семейный ужин. Театр абсурда.
Керем сидит во главе стола. Айше щебечет о йоге и детоксе. Джемаль Шахин сверлит Зейнеп взглядом.
— Говорят, ты печешь булочки? — спрашивает дед, ковыряя лобстера. — Как мило. Керем в детстве тоже любил сладкое. Пока не вырос.
— Оставь ее, деда, — ровно говорит Керем. — Она здесь, чтобы вести мой календарь. У нее каллиграфический почерк.
После ужина Зейнеп идет в свою старую комнату. Она пуста. Ни одной ее вещи. Только голые стены.
Вдруг дверь открывается. На пороге — Эмре.
— Ну что, мышка, вернулась в мышеловку? — он проходит внутрь, вальяжно разваливаясь на кресле. — Слушай сюда. Дед знает, что ты здесь не просто так. Он нанял детективов. Они роют под твою мать. Если ты не исчезнешь завтра же, я покажу Керему фото, где твоя мамочка передает конверт киллеру. Тебя вышвырнут, а брата пустят по миру. Поняла?
Зейнеп бледнеет.
— Чего ты хочешь, Эмре?
— Хочу, чтобы ты сама всё разрушила. Устрой скандал. Ударь Айше. Укради столовое серебро. Сделай так, чтобы Керем сам тебя выгнал с позором.
— Я не стану.
— Станешь, — Эмре наклоняется. — Потому что иначе я уничтожу твоего Мерта. Выбирай: позор или тюрьма для брата.
Ночь. Зейнеп не может спать. Она спускается в зимний сад. Там, среди пальм, стоит Керем. Он пьет виски и смотрит на искусственный водопад.
— Не спится? — он даже не удивляется. — Мне тоже. В этом доме слишком много золота. Оно давит на барабанные перепонки.
— Я хочу уехать, — говорит Зейнеп. — Отпусти меня. Я найду деньги. Я продам почку.
Керем горько смеется.
— Не смей. Твоя кровь — не валюта.
— Тогда что? Что тебе нужно на самом деле? — она подходит ближе. — Ты ненавидишь меня. Я вижу это. Так почему ты меня не отпускаешь?
Он допивает виски одним глотком. Бросает стакан в кусты. Стекло звенит, как разбитое сердце.
— Потому что, когда ты вошла в эту дверь сегодня днем, — его голос падает до хрипа, — у меня впервые за полгода перестало болеть здесь. — Он бьет себя кулаком в грудь. — Ты — моя любовь, Зейнеп. Я пытался заменить тебя Айше. Она идеальна. Она пахнет деньгами и лавандой. А от тебя пахнет жизнью. И я задыхаюсь без этого запаха.
Он делает шаг. Сокращает дистанцию.
— Останься. Просто останься в этом доме. Не прикасайся ко мне. Не смотри на меня. Просто дыши со мной в одном пространстве. Я не трону тебя. Клянусь памятью отца.
Зейнеп хочет убежать. Каждая клетка ее тела кричит «Беги!». Но она смотрит в его глаза — там бездна. И она шагает в эту бездну.
— Хорошо.
Проходит неделя. Холодная война.
Они завтракают в гробовом молчании. Ездят в одной машине, сидя на разных краях заднего сиденья. Спят в разных концах коридора.
Но однажды ночью Зейнеп просыпается от запаха гари.
Пожар.
Она выбегает в коридор. Дым валит из библиотеки.
— Керем! — она колотит в его дверь. — Проснись!
Дверь распахивается. Он в одних джинсах, с растрепанными волосами.
— Где?!
— Библиотека! Там документы деда!
Они вбегают внутрь. Огонь уже лижет старинные гобелены.
— Огнетушитель! — кричит Керем.
Зейнеп хватает тяжелый красный баллон. Руки дрожат. Она направляет струю на пламя, но ветер от открытого окна раздувает огонь сильнее.
Керем отталкивает ее, сбивая с ног. Баллон вылетает из рук.
— Ты могла обжечься, идиотка! — он наваливается на нее сверху, закрывая своим телом от падающих искр.
Они лежат на персидском ковре. Он тяжело дышит ей в шею. Пламя отблесками играет на его обнаженной груди.
— Керем… — шепчет она.
— Я больше не могу, — он поднимает голову. Его глаза кажутся серебряными в свете пожара. — Я пытался. Клянусь, я пытался.
Он впивается в ее губы. Это не нападение, как в первый раз. Это мольба. Он целует ее так, будто тонет, а она — его единственный глоток воздуха. Зейнеп обвивает его шею руками, отвечая с той же дикой, первобытной жаждой.
Они срывают друг с друга остатки одежды, не отрываясь от губ, прямо на горящем ковре. Это не любовь. Это катастрофа. Извержение вулкана.
Когда всё заканчивается, они лежат обессиленные. Дым почти рассеялся, сработала система пожаротушения. С потолка капает вода.
— Мы сгорели, — тихо говорит Керем, водя пальцем по ее влажной щеке. — Зейнеп, я люблю тебя. Я пытался сжечь это чувство вместе с библиотекой, но оно не горит.
— Керем… — она начинает плакать. Тихо, безнадежно. — Беги от меня. Моя мать… Эмре сказал… она могла убить твоего отца. Я боюсь, что я — его проклятие.
Керем замирает. Вода с потолка падает ему на лицо.
— Что ты сказала про отца?
В коридоре раздаются тяжелые шаги. Включается свет.
На пороге стоит Джемаль Шахин. В руках у него — папка. И пистолет.
— Вставайте, — его голос лишен всяких эмоций. — Хватит пачкать мой ковер. И наденьте что-нибудь. У нас будет долгий разговор о твоей матери, Зейнеп. И о том, кто на самом деле нажал на курок.
Библиотека. Все трое. Керем в наспех наброшенном халате, Зейнеп закутана в спасательное одеяло.
— Ты следил за нами? — рычит Керем на деда.
— Я следил за ней, — Джемаль кивает на Зейнеп. — Я знал, что ты сломаешься. Ты весь в отца. Слабый.
Он бросает папку на стол.
— Читай. Результаты баллистической экспертизы. Пуля, убившая твоего отца, была выпущена из оружия модели «Глок». Такого же, какой хранился в сейфе твоей матери, Зейнеп.
Зейнеп оседает на пол.
— Нет… Мама не брала в руки оружие. Она даже мух не убивала!
— Она была в ярости, — продолжает дед. — Твой отец, мой сын, собирался переписать всё на Керема и уйти к ней. Бросить семью. Я отговорил его. Сказал, что он должен лететь на сделку в Лондон. Он улетел. И упал в море. А твоя мать, — он смотрит на Зейнеп с брезгливой жалостью, — пришла ко мне на следующий день. Сказала, что если я не отдам ей долю твоего отца, она расскажет всем, что Керем — не мой внук. Что его отец — садовник.
— Это ложь! — Керем подскакивает к деду.
— Это правда, — ухмыляется Джемаль. — Я сделал тест ДНК втайне. Керем, мальчик мой, ты — бастард. Ты не Шахин по крови. Ты — никто. Поэтому я и выгнал Зейнеп в прошлый раз. Я не хотел, чтобы мой единственный настоящий внук, Эмре, женился на дочери убийцы и шлюхи.
Керем отпускает руку Зейнеп. Он отшатывается. Смотрит на свои руки, потом на деда.
— Убирайся, — говорит он тихо. — Убирайся из моего дома.
— Из твоего? — дед смеется, и в этом смехе слышится безумие. — Он никогда не был твоим. А теперь, когда тайна вскрыта, я аннулирую всё. Завтра холдинг перейдет к Эмре. А вы… вы можете убираться в свою пекарню.
Джемаль разворачивается и уходит.
Тишина звенит громче, чем пожарная сигнализация.
Керем медленно поворачивается к Зейнеп. Его лицо — маска из пепла.
— Убирайся, — повторяет он. — Ты — яд. Ты и твоя проклятая мать. Вы уничтожили всё, к чему прикоснулись.
— Керем, я клянусь…
— ВОН! — он срывает со стены картину и швыряет ее в камин. Стекло разлетается. — Я ненавижу тебя. Слышишь? Ненавижу!
Зейнеп выбегает из библиотеки. Она бежит по коридорам, натыкаясь на мебель. За ней не гонятся.
Она выбегает на улицу. Снег. Холод.
Она падает на колени посреди подъездной дорожки.
Из дома выходит Керем. Он садится в «Роллс-Ройс». Машина заводится.
Он смотрит на Зейнеп через лобовое стекло. В его глазах — пустота.
Машина медленно проезжает мимо нее, обдавая снежной крошкой.
Зейнеп остается одна. На губах — вкус пепла, соли и разбитой любви.