А потом мы начали писать.
Сначала это было похоже на отчет дежурного. «14:00. Проверил фильтры. Лёха опять спер мой шоколад. Ненавижу космос».
Но бумага — она терпеливая. Она не пищит красным шрифтом об ошибке. Она просто лежит и ждет.
На двадцать четвертый день тишины Лёха выдал:
— Слушай, Вань. А ведь они нас починили.
— В смысле? — я не отрывал взгляда от своего листа. Пытался описать цвет того существа. Получалось плохо. Цвета не хватало.
— Ну смотри. До них мы летели на честном слове и на одном крыле. Реактор дышал на ладан, гироскопы врали на три градуса, сортир тек. А помнишь, как мы сюда добирались? Каждый день — латка на латке. А сейчас? Дышится легко. Реактор поет. Сортир… ну, он всё еще течет, но как-то… благороднее.
Я замер с ручкой в руке.
Лёха был прав.
«Аргонавт» больше не скрипел. Не было привычной вибрации старых переборок. Корабль словно стал монолитным. Идеальным.
— Думаешь, они?.. — прошептал я.
— А кто еще? — Лёха пожал плечами. — Им же не нужно, чтобы мы сдохли от лопнувшего шланга. Им нужно, чтобы мы долетели. Донесли. Они не просто выключили нам рацию. Они взяли наш драндулет на гарантийное обслуживание. Без нашего ведома.
Мы переглянулись. По спине снова пробежал холодок, но теперь это был не страх. Это было благоговение.
— Слушай, — Лёха вдруг оживился, вскочил и начал рыться в своем ящике. — Если они могут чинить титан и останавливать утечки, значит, они могут работать с материей на уровне атомов.
— Не вздумай, — напрягся я. — Никаких «попросить покататься на их корабле».
— Да погоди ты! — Лёха вытащил маленький пластиковый кубик. Старый кубик Рубика, потертый до белизны. — Смотри. Я его с Земли взял. Для моторики. А он мне надоел. Давай им подарочек отправим?
— Как? Выбросим в шлюз?
— Зачем в шлюз? Положим на обзорный экран.
Лёха аккуратно, почти нежно, положил яркую пластиковую игрушку прямо на стекло.
— Уважаемые, — громко сказал он в потолок. — Это вам. Головоломка. У нас на Земле считается, что если ты ее собрал, ты очень умный. Если не собрал — просто псих.
Мы ждали. Час. Ничего не происходило.
— Не работает, — вздохнул я.
— Погоди, — Лёха прищурился.
Пластик кубика начал меняться. Он не плавился. Он… перестраивался. Яркие квадраты смешались, слились, и через секунду на стекле лежал уже не кубик. Это была идеальная, пульсирующая синим светом сфера.
Лёха тихо присвистнул.
— Кажется, они приняли подарок. И сказали, что наши пазлы для детсада.
Прошло полгода.
Мы висели в мертвой точке. До Плутона — рукой подать, но мы знали, что не тронемся с места. Мы стали частью пейзажа. Странным, теплым бельмом на глазу у вечности.
Мы исписали почти всю бумагу. Наши дневники превратились в странную хронику. Мы писали не о звездах. Мы писали о борще, который готовила моя мама. О запахе мокрого асфальта в июле. О том, как щиплет кожу на пальцах от гитарных струн. Мы вываливали на бумагу всё, что в нас было человеческого, шумного, нелогичного. Мы грели свой холод словами.
В тот день я писал о дожде. О том, как он смывает пыль с листьев.
Лёха сидел напротив и просто смотрел на сферу, которая теперь висела в центре кабины, медленно вращаясь.
И тут сфера издала звук.
Тихий. Похожий на треск виниловой пластинки.
Лёха вскинул голову.
— Слышал?
Звук повторился. И прямо в воздухе, между нами и сферой, начали проявляться буквы. Не на экране. Просто висящие в пространстве, сложенные из тумана и статики.
«ВЫ ПАХНЕТЕ ВРЕМЕНЕМ».
— Давно не мылся, — буркнул Лёха по привычке, но голос его дрогнул.
Буквы сменились.
«МЫ ЧИТАЛИ ВАШИ БУМАГИ. МЫ НЕ ПОНИМАЕМ, ЗАЧЕМ ВЫ ДЕЛИТЕСЬ ТЕМ, ЧТО ПРИЧИНЯЕТ БОЛЬ. ПАДЕНИЕ С ВЕЛОСИПЕДА. УТРАТА. СТРАХ СТАРОСТИ. ЭТО ЖЕ НЕЭФФЕКТИВНО».
Я отложил ручку. В горле стоял комок.
— Потому что без этого падения, — сказал я в воздух, — не бывает радости, когда ты снова крутишь педали. Боль — это часть чертежа, ребята. Без нее мы просто… пластик. Как ваш новый кубик.
«ЧЕРТЕЖ?» — буквы замерцали быстрее. Сфера начала пульсировать в такт моему сердцу.
— Да, — кивнул я. — Слушайте. Вы там за Плутоном сидите, звезды свои от ржавчины протираете. Вы думаете, вы одни такие умные? Вы нас изолировали, чтобы мы Галактику не пугали. А вы сами… вы же до смерти боитесь.
Лёха посмотрел на меня как на сумасшедшего, но промолчал.
— Боитесь, что если вы выйдете к другим, вас не поймут! — я повысил голос, и он зазвенел в идеальной тишине кабины. — Вы прячетесь за своими сверхсветовыми скоростями и архитектурой тишины! А мы — мы голые! Мы несовершенные! У нас из носа течет при нулевой гравитации, мы ругаемся из-за последнего тюбика пасты, мы плачем, когда смотрим старые фильмы! И именно поэтому мы живые! Мы — ошибка системы! И мы выживаем!
Сфера вспыхнула так ярко, что мы зажмурились.
Когда свет погас, букв не было.
Вместо них в воздухе висел новый объект.
Маленький, размером с грецкий орех. Похожий на каплю застывшего янтаря.
Лёха осторожно подплыл к нему, протянул руку, и капля опустилась ему на ладонь.
— Тяжелая, — прошептал он. — И теплая.
Он поднес ее к моему дневнику. Капля коснулась исписанной страницы и медленно, с тихим шипением, впиталась в бумагу.
Чернила на листе, которыми я писал о дожде, вдруг стали объемными. Буквы начали светиться мягким золотым светом.
— Они… они забрали слово «дождь», — выдохнул Лёха. — И оставили взамен… это.
Я смотрел на светящиеся строки.
— Кажется, Лёха, — тихо сказал я, — у нас только что купили первую главу.
Лёха улыбнулся. Впервые за полгода он улыбнулся по-настоящему, широко, показывая все свои щербатые зубы.
— Ну что, командир, — сказал он, бережно пряча дневник в сейф. — Похоже, мы с тобой больше не карантин. Мы — переводчики. Поехали домой. Расскажем пацанам, что звезды пахнут озоном и тоской по хорошей драке.
Обратный путь — это совсем другая геометрия.
Когда летишь туда, к границе системы, ты сжимаешься в комок. Ты — наконечник стрелы, пущенной в темноту. Весь твой мир — это приборная панель и сублимированная еда.
Когда летишь обратно, ты распускаешься. Как тот старый шерстяной носок, который Лёха достал из своего рундука на второй месяц тишины.
Мы не включали двигатели на полную. Нам некуда было спешить. «Аргонавт» скользил по инерции, и этот дрейф напоминал возвращение пьяного рыбака к причалу — медленное, тяжелое, с полным осознанием того, что на берегу тебя ждет либо скандал, либо баня.
Лёха изменился. Он перестал орать на насосы. Теперь он с ними советовался.
— Как думаешь, «четверка», — говорил он, поглаживая холодный кожух вентиляционной шахты, — если я принесу тебе кусочек янтаря, ты перестанешь гудеть на частоте зубной боли?
У нас теперь было три таких кусочка. Тот, первый, впитавшийся в дневник, и еще два, которые сфера выдала нам через неделю, когда мы зачитали ей вслух «Повести Белкина».
Первый, от дождя, мы использовали как главный свет в кают-компании. Он давал мягкий, рассеянный золотой свет, в котором еда переставала быть синеватой массой, а лица — масками мертвецов.
Второй, от Пушкина, Лёха встроил в свой планшет. Экран не включался — электроника была мертва, — но если приложить палец к стеклу, янтарь начинал греться и проецировать текст прямо на сетчатку глаза. Лёха теперь ходил с блаженной улыбкой, перечитывая «Выстрел» по десять раз на дню.
Третий мы берегли. Мы еще не решили, что именно в него вложить.
— Командир, — Лёха выплыл из своего модуля, жуя сухарик. Настоящий сухарик из черного хлеба, который он сам испек в медицинском автоклаве, нарушив еще пять инструкций. — Я тут прикинул траекторию. Если мы пройдем мимо Юпитера вот так, — он начертил в воздухе замысловатую петлю, — мы срежем три месяца. Но нас тряхнет. Гравитационная рогатка.
— Тряхнет? — я оторвался от своего листа. Я писал о вкусе настоящего, не из тюбика, помидора. Соль, кислота, сок. Пальцы до сих пор помнили это ощущение с дачи деда. — Лёх, нас уже тряхнуло так, что у всей Солнечной системы уши заложило. Тащи на рогатку. Хочу домой к августу. У меня там на балконе помидоры должны дозреть.
Лёха заржал. Громко, раскатисто, запрокинув голову.
— Командир, у тебя балкон на двенадцатом этаже! Какие помидоры?!
— Будут, — уверенно кивнул я. — После того как мы подарили медузам Пушкина, вселенная больше не сможет сказать нам «нет».
Мы пересекли орбиту Сатурна.
Лёха ковырялся в распределительном щите, пытаясь заставить работать старый спектральный анализатор. Просто так, из спортивного интереса.
И тут из динамиков, которые молчали полгода, раздался треск.
Мы замерли.
Треск перешел в шипение, а потом — в обрывок какой-то эстрадной песни. Кажется, что-то из девяностых.
— Это не Земля, — прошептал Лёха. — Земля слишком далеко. Это «Вояджер-два». Он же давно сдох!
Я метнулся к пульту. Пальцы, отвыкшие от спешки, путались в сенсорах.
Шкала частот ожила. Она больше не была мертвой, ровной линией. Она пульсировала. Эфир был забит. Он трещал, выл, свистел, пел на сотнях языков.
— Они сняли блокировку, — выдохнул я. — Не только нам. Всем.
Я начал лихорадочно сканировать частоты. Марс. Станция «Арес-6».
— «Арес», я «Аргонавт», прием! — крикнул я. Голос сел, пришлось прочистить горло. — Макс, ты меня слышишь?
Динамики ответили сухим, надтреснутым кашлем. А потом — голосом, который мы не слышали вечность:
— «Аргонавт»? Иван? Мать твою, ты где пропадал?! Мы думали, вы в метеоритный дождь попали! У нас тут… Иван, у нас тут такое творится!
— Что именно, Макс? Прием.
— Да связь! — в голосе оператора с Марса звучала истерика пополам со счастьем. — Она заработала везде! Сразу! Без ретрансляторов! Мы ловим переговоры с Европы, представляешь?! С подводной Европы! Они там, кажется, рыбу жарят, я не знаю, но они орут на чистейшем английском, что у них чайник закипел! А на Луне… Иван, база «Тихо» передает открытым текстом, что к ним в шлюз зашла делегация каких-то кристаллов и просит спеть им «Калинку»! Что вы там натворили?!
Лёха сидел на полу, обхватив голову руками, и трясся. Плечи ходили ходуном. Я думал, он плачет.
Подплыл ближе.
Лёха рыдал, да. Но сквозь слезы он давился смехом.
— Ой не могу… — всхлипывал он. — Кристаллы… «Калинку»… Иван, мы с тобой… мы же просто хотели выжить… А мы, походу, случайно открыли ящик Пандоры и вывалили туда всю нашу антологию русского шансона!
Я тоже начал смеяться. Мы хохотали, вися посреди рубки, держась друг за друга, пока слезы не кончились, а в динамиках надрывался какой-то марсианский радист, пытаясь перекричать хор с Европы.
— Макс, — сказал я, когда смог дышать. — Передай на Землю. Мы в порядке. Будем через… месяца четыре. И готовьте психотерапевтов. Много.