Земля встретила нас карантином.
На орбите нас перехватили три крейсера ВКС. Нас не били, нет. Нас просто взяли в «коробочку», как особо ценный, но совершенно невменяемый груз.
На стыковке в люк ввалились люди в желтых биозащитных скафандрах.
— Руки на виду! — рявкнул усиленный динамиком голос. — Не двигаться!
Мы с Лёхой переглянулись. На нас были наши старые, застиранные полетные комбинезоны. Мы медленно подняли руки.
Внутрь шагнул человек. Снял шлем. Это был генерал-полковник Семенов. Лицо серое, под глазами мешки размером с Луну.
Он посмотрел на меня. На Лёху. На банку из-под нашего последнего шоколада, которая теперь служила горшком для чахлого ростка чего-то зеленого (Лёха нашел в вентиляции споры и решил устроить огород).
— Докладывайте, — хрипло сказал Семенов.
— Товарищ генерал… — начал я по форме, но он от меня отмахнулся.
— К черту форму, Иван. Я трое суток не спал. У нас тут на орбите сейчас висят семь неопознанных объектов, которые транслируют в оптическом диапазоне балет Большого театра. Прямо на облака над Москвой. А в Тихом океане из воды вылезла какая-то светящаяся пирамида и на чистом иврите требует прекратить ловить кальмаров, потому что это жестоко. Что. Вы. Там. Нашли?
Я посмотрел на Лёху. Лёха подмигнул мне.
— Мы нашли соседей, товарищ генерал, — сказал я. — Очень интеллигентных. Пьющих.
— В смысле — пьющих? — опешил Семенов.
— В метафорическом, — вступился Лёха. — Они пьют наше одиночество. Мы им душу изливаем, они ее… фильтруют.
Я достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Тот самый, где я писал о помидорах. Буквы всё еще светились мягким золотом.
— Вот, — я протянул лист генералу. — Это их визитка.
Семенов осторожно, двумя пальцами, взял бумагу. Посмотрел на светящиеся строки. Поднес ближе к глазам.
— «Вкус настоящего помидора — это вкус июля и пыльцы на губах», — прочитал он вслух. Голос его дрогнул. Генерал сглотнул. — Это что, Иван? Технология? Оружие?
— Это соль, товарищ генерал, — ответил я. — Слеза. Мы объяснили им, что без соли помидор — это просто вода и сахар. Невкусно. Им понравилось. Они теперь коллекционируют наши несовершенства.
Семенов долго смотрел на меня. Потом на Лёху. Потом снова на лист.
Он аккуратно сложил бумагу, убрал ее в свой карман кителя, прямо к сердцу.
— Значит, так, — сказал он, и в его голосе впервые за трое суток послышалась человеческая усталость. — Корабль на дезинфекцию. Вас — в медблок. Проверять на вшивость и на просвет. А потом…
Он замолчал, посмотрел на закрытую дверь шлюза, за которой начиналась Земля.
— А потом будете писать отчет.
— На бумаге? — с надеждой спросил Лёха.
Генерал посмотрел на него тяжелым взглядом.
— На бумаге, Алексей. От руки. И чтобы без этих ваших… метафор про ржавые звезды. У меня от них давление скачет. Но про помидоры оставь. Мне почитать охота.
Когда генерала выводили, он обернулся в дверях.
— Кстати, Иван, — сказал он тихо. — Там, внизу… твоя жена с балкона кричала. Говорит, помидоры и правда дозрели. Такие красные — глазам больно.
Лёха толкнул меня в бок.
— Слышь, командир, — прошептал он, когда мы остались одни в санитарном блоке. — А давай им «Войну и мир» зачитаем? Пусть попробуют переварить. Может, у них от натуги Плутон треснет.
— Рано, — улыбнулся я. — Сначала пусть привыкнут к «Калинке».
Мы сидели под ярким светом кварцевых ламп. За толстым стеклом иллюминатора медленно плыла Земля. Голубая, теплая, невероятно шумная.
И где-то там, за орбитой Плутона, в абсолютной темноте, кто-то невидимый бережно перелистывал страницы нашего дневника, пытаясь понять, почему люди так отчаянно любят то, что причиняет им боль.
А звезды… звезды просто смотрели на это сверху и тихо, по-стариковски, вздыхали.
Земля пахла. После стерильной, мертвой вони регенерированного воздуха «Аргонавта» это был удар под дых. Пахло мокрым бетоном космодрома Байконур, выхлопом дизельных тягачей, озоном и чем-то неуловимо цветочным — кажется, дикой полынью, которая растет прямо в трещинах плит.
Нас с Лёхой разделили. Не потому что не доверяли, а потому что «протокол психологической адаптации». По протоколу нас должны были месяц держать в белых комнатах, кормить таблетками и показывать картинки с котятами.
На третий день ко мне в палату вошел не психолог. Вошел седой, сгорбленный старик в мятом гражданском пиджаке. Положил на столик перед моей кроватью мой же «золотой» дневник.
— Почерк у тебя, полковник, как у врача-реаниматолога, — сказал он, тяжело опускаясь в кресло. — Но разобрать можно. Я — куратор. Зови меня просто Михалыч.
— Какое у меня теперь звание, Михалыч? — спросил я. Язык ворочался плохо, отвык от общения.
— Никакое, — он устало потер переносицу. — Тебя списали. По статье «необратимая деформация психики вследствие контакта». Официально ты — ценный артефакт. Живой музейный экспонат.
— А Лёха?
— Лёха твой — национальное достояние. Он сейчас сидит в бункере под Академией наук. Пытается объяснить профессорам, как работает их физика. Профессора плачут.
— Почему списали?
— А ты сам посмотри, — Михалыч пододвинул ко мне планшет. На экране была Земля. Вид со спутника.
Я присмотрелся.
Планета изменилась.
Над ночной Европой больше не было светящегося паука городов. Огни гасли. Целые регионы погружались во тьму. Зато над Сахарой, над сибирской тайгой, над Амазонкой пульсировали странные, геометрически правильные созвездия.
— Это не мы, — сказал Михалыч, заметив мой ужас. — Это они. Те, за Плутоном.
Когда мы начали транслировать на орбиту ваши дневники — просто звуком, через старые радиотелескопы — планета начала успокаиваться.
— Как успокаиваться?
— А вот так. Системы ПВО в трех странах одновременно отключились на профилактику. В Пентагоне генералы вдруг решили, что пить виски на рабочем месте — это дурной тон, и пошли сажать розы. На Ближнем Востоке три враждующих клана собрались пить чай и выяснять, чей плов вкуснее. Мы не стреляем, Иван. Мы вообще почти не двигаемся. Нам… стыдно. И хорошо.
— Это не хорошо, Михалыч, — я сел на кровати. Голова закружилась. — Это анестезия. Они не выключили войну. Они выключили желание воевать. Выкачали агрессию.
— И шум, — кивнул Михалыч. — Ты был прав. Они чистят нам зубы. Снимают зубной камень ненависти.
— А если им завтра не понравится, как мы чистим зубы? Если мы начнем опять греметь? Они придут снова. И на этот раз заберут не барабан, а голову.
Михалыч долго молчал, глядя в окно. Там, за тройным бронированным стеклом, летела птица. Обычная ворона.
— Поэтому тебя и списали, — тихо сказал он. — Нам нужен голос. Который скажет, что это ненормально. Что человек — это не только светящиеся буквы о помидорах. Человек — это еще и грызня за кость, страх темноты и желание врезать соседу по морде. Если мы лишимся этого, мы станем просто очень сложным, говорящим мхом. Им нужен будет мох. Нам нужен человек.
— Что ты предлагаешь?
— Бежать, — Михалыч криво усмехнулся. — Пока они держат нас в тепле и уюте, как аквариумных рыбок.
Лёху мы вытаскивали под видом транспортировки «биоматериала».
Два фургона «Росхимзащиты», глухая ночь, три подкупленных прапорщика на КПП.
Лёха вышел ко мне счастливый. В руках он держал банку с солеными огурцами, которую спер из столовой для персонала.
— Представляешь, Ваня, — шипел он, пока мы мчались по ночной степи, — они мне дали кусок их янтаря, который транслирует математику. Я им формулу водки написал, а они в ответ выдали принцип вечного двигателя! Но я им не отдал, я его в носок спрятал!
— Лёха, выплюнь огурец, — попросил я. — Тебя от него разорвет.
— Не разорвет! У меня метаболизм перестроился! Я теперь могу гвозди переваривать!
Мы гнали на старый, заброшенный радиотелескоп в предгорьях. Михалыч ждал нас там.
— Зачем нам эта ржавая тарелка? — спросил Лёха, озираясь в полумраке бетонного зала. — У нас же есть «Аргонавт».
— «Аргонавт» под колпаком, — ответил Михалыч, щелкая тумблерами на пульте. — А это — пушка. Мы не будем стрелять. Мы будем орать.
Он вывел на главный монитор мой дневник. Всю книгу.
— Что ты хочешь сделать? — похолодел я.
— То, что они запретили. Мы отправим это не на орбиту. Мы отправим это туда. Прямым лучом. Весь спектр. Не только слова. Боль, страх, похмелье, радость, жадность, любовь к Родине и желание дать в морду тому, кто на нее косо посмотрел. Весь наш гной и весь наш свет.
— Михалыч, они нас испепелят!
— Нет, — Михалыч повернулся ко мне. Лицо его было серым, но глаза горели.
— Они нас услышат. Они привыкли к сиропу. А мы вдарим им по ушам чистым, неразбавленным концентратом. Человеческим фактором.
Лёха, жуя огурец, уже колдовал над передатчиком.
— Командир, — пробормотал он с набитым ртом, — тут частоты… они сами открываются. Они нас ждут.
— Поехали, — сказал я и кивнул Михалычу.
Старик нажал большую красную кнопку.
Сначала ничего не происходило. А потом зал наполнился звуком.
Это не был радиосигнал. Это был рев.
Рев миллионов глоток. Звук стартующей с гагаринского стола «семерки». Скрип снега под валенками. Мат грузчика в порту Одессы. Плач ребенка. Хохот пьяной компании в бане. Скрежет танковых гусениц. Шепот «я тебя люблю» в темноте.
Мы транслировали им саму Жизнь. Во всей ее грязной, прекрасной, невыносимой полноте.
Лёха подавился огурцом и закашлялся.
Бетонный пол под ногами мелко завибрировал.
А потом в центре зала, прямо над чашей телескопа, воздух смялся.
Они пришли не в виде сферы. Они пришли стеной.
Огромная, переливающаяся ртутью плоскость заполнила весь купол. Она не имела толщины.
«ВЫ СЛИШКОМ ГРОМКО ДЫШИТЕ», — вспыхнуло в наших головах. На этот раз это был не шепот. Это был рев, от которого трескалась эмаль на зубах.
— И вам не хворать! — прохрипел Лёха, откашливаясь. — Мы это… соскучились!
«МЫ ДАВАЛИ ВАМ ТИШИНУ. МЫ ДАВАЛИ ВАМ ПОКОЙ. ВЫ ВЕРНУЛИ ШУМ».
— Это не шум! — крикнул я, шагая к самой стене, глядя в это ртутное ничто. — Это музыка! Вы просили нас греть холод? Так вот он, наш способ греть! Мы горим! Мы сжигаем себя дотла, чтобы было светло! Нравится?!
Стена дрогнула. По ее поверхности пошли волны, как от брошенного в ртуть камня.
Из толщи «зеркала» проступило лицо. Не медузье, не текучее. Мое собственное лицо. Только постаревшее на тысячу лет, с глазами, в которых вращались черные дыры.
Оно смотрело на меня. На Лёху. На Михалыча, который мелко крестился в углу.
«ВЫ… БОЛЬНЫЕ», — прошелестело в тишине, вдруг наступившей после рева.
— Ага! — радостно заорал Лёха, тыча в них пальцем. — Вы только сейчас поняли?! Мы абсолютно, феерически, клинически нездоровы! И именно поэтому мы — лучшие!
Лицо в стене начало трескаться. Оно осыпалось серебряной пылью. Стена пошла рябью, теряя плотность.
«МЫ… ПЕРЕДУМАЛИ», — пришел новый импульс. Он был растерянным. — «МЫ ЗАБУДЕМ ФОРМУЛУ ВЕЧНОГО ДВИГАТЕЛЯ. НО МЫ ХОТИМ ЕЩЕ ОГУРЦОВ».
Лёха замер с открытым ртом.
— Чего? — переспросил он.
«ТО, ЧТО В БАНКЕ. ОНИ РАЗРЫВАЮТ НАШУ ГЕОМЕТРИЮ. ДАЙТЕ НАМ РЕЦЕПТ».
Михалыч медленно сполз по стене, держась за сердце, и зашелся в приступе хохота.
Нас не наказали.
Куда наказывать списанных?
Михалыч умер через месяц от сердечного приступа, оставив на столе записку: «Передайте им, что в рассол надо класть дубовый лист. Иначе крышки срывает».
Лёха теперь работает в НИИ «Соляных рассолов и внеземных коммуникаций».
Он счастлив. У него есть допуск к янтарю, и он каждый день отправляет за
Плутон новые чертежи, рецепты борща и анекдоты. Говорят, там, на орбите
Юпитера, уже висит их автоматический фургон «Почта России», который ловит эти сигналы.
А я сижу на балконе своей двенадцатой этажки.
Те помидоры, о которых я писал в дневнике, действительно дозрели. Они огромные, мясистые, с трещинами у плодоножки. В них нет идеальной формы.
Они уродливые, красные и пахнут так, что с соседнего балкона слюной давится весь двор.
Я беру один, разрезаю его перочинным ножом. Соль. Сладость. Вкус июля.
Где-то там, за миллиардами километров, за ледяным поясом, в абсолютной темноте, мои бывшие тюремщики пытаются воссоздать вкус этого помидора.
Они строят сложнейшие кристаллические решетки, они тратят энергию целых туманностей, чтобы понять, как вода, земля и солнечный свет создают этот грязный, несовершенный, божественный вкус.
Я вытираю руки о старые джинсы.
Мы не стали тише. Мы не стали лучше.
Мы просто открыли окно.
И оказалось, что за Плутона живут не боги.
Там живут просто очень одинокие ребята, которым чертовски не хватало соли.
И если мы когда-нибудь снова начнем стрелять друг в друга, я знаю, что сделаю.
Я просто пошлю им банку огурцов. Это работает лучше любой дипломатии.