Дом Алдреда Златозвона возвышался в самом сердце Сапфирового квартала.
Здесь улицы были вымощены не привычным булыжником, а гладкими плитами лазурита, отполированными до зеркального блеска. В их синеве отражались фасады особняков, как если бы дома стояли на поверхности озера. Между коваными фонарями медленно плавали световые сферы — пойманные в серебряные клетки огоньки, которым больше не требовалось ни масла, ни фитиля. Они горели уже десятилетиями, не становясь ни ярче, ни тусклее.
Здесь пахло не дымом и свежим хлебом, как в Нижнем городе. Здесь пахло дорогими благовониями, алхимическими эссенциями, старым деревом, и едва уловимым металлическим ароматом золота, слишком долго пролежавшего в зачарованных сейфах.
Астрид невольно одернула рукав своего выцветшего платья. Ей вдруг показалось, что даже мостовая смотрит на нее с неодобрением.
— Мне кажется, я слышу, как моя бедность звенит, — пробормотала она.
— Так и есть, — безмятежно отозвалась Амелия, рассматривая фонарь с пойманным огоньком. — Только что одна плита сказала другой: «Опять эти нищие из Нижнего города, даже пыль приносят с собой неправильную». А вон тот особняк, третий слева, вообще прошептал: «Приведите мне кого-нибудь в шелках, а не этих оборванок».
— Ты не могла бы притворяться нормальной хотя бы пять минут?
— Могла бы. Но тогда я бы не была собой, а это предательство по отношению к нашему творческому союзу.
— Мы не творческий союз. Ты просто пришла с пирогом.
— Именно. Я — душа компании. Ты — мозг. А вон тот мрачный тип, — она кивнула на спину Сириуса, который уверенно шагал впереди, — это ноги. Мы идеальный организм.
Астрид вздохнула. Иногда она искренне не понимала, как Амелия умудряется сохранять это безмятежное спокойствие.
Стоило им приблизиться к дому алхимика, как роскошь закончилась. За массивной чугунной оградой не слышно было ни пения птиц, ни журчания зачарованного фонтана. Сад стоял неподвижный.
У ворот дежурили двое стражей Гильдии. Полированные латы отражали холодный голубоватый свет фонарей, а ладони не сходили с рукоятей мечей. По клинкам медленно ползли серебристые руны Разрыва.
Оба сразу узнали Сириуса. Их лица остались такими же непроницаемыми, но головы едва заметно склонились в уважении. Один из стражников перевел взгляд на Астрид, скользнул по ее выцветшему платью цвета лесного мха, по сумке, из которой беспечно торчала плюшевая голова кота с багровыми глазами.
— Я… не брала его с собой специально, — пробормотала Астрид, заметив его взгляд. — Он сам залез.
Кот приоткрыл один глаз, глянул на стражника с выражением, которое трудно было назвать иначе как презрительным, и снова закрыл.
Затем — на Амелию, которая держала под мышкой пирог, завернутый в полотенце, с таким видом, будто они явились не на место загадочного исчезновения, а на воскресный обед к тетушке. И тут у стражника впервые дрогнула бровь.
— Лунар, — сухо бросил он, отпирая калитку. — Магистрат ждет твой отчет до заката.
— Получит, — коротко ответил охотник.
— А они? — стражник все еще не сводил глаз с девушек.
— Со мной.
Стражник помолчал, разглядывая эту странную троицу. Задержался взглядом на пироге — и выдохнул так тихо, что услышала только Амелия.
— Не переживайте, — ободряюще сказала она, поймав его взгляд. — Если нас попытаются убить, пирог все равно не пропадет.
Стражник моргнул и на его лице на долю секунды мелькнула растерянность.
— И... что в нем? — не удержался он.
— Вишня, — серьезно ответила Амелия. — И немного магии, но не волнуйтесь, она съедобная. В отличие от той, что тут была раньше.
Она кивнула на дом за его спиной, и стражник вдруг понял, что она не шутит. Он невольно поежился и посторонился, пропуская их внутрь. Она улыбнулась и первой шагнула в распахнутую калитку.
Внутри дом Алдреда Златозвона выглядел не как жилое помещение, а как мастерская или лаборатория. Вдоль стен стояли стеллажи с ретортами, колбами, книгами и банками с светящимися существами. На столах не было пыли и грязи. Все предметы лежали строго на своих местах: книги под определенным углом, перья ровно, песок в часах сыпался равномерно.
— У него был… какой-то особенный порядок? — спросила Амелия, оглядываясь.
— Нет, — ответил Сириус. — Это не порядок, это — застывшее время.
Глубоко в недрах холла раздался сухой щелчок — и почти сразу под потолком, один за другим, зажглись стеклянные светильники, залив пространство мягким, чуть холодным сиянием.
Астрид вскинула голову.
— Это на нас?
Сириус посмотрел на люстры — они тихо гудели, переливались, но гасить свет не собирались.
— Нет.
— Тогда на кого же?
Никто не ответил. Вместо голоса из темного проема кладовки показалась метла. Она двигалась уверенно и привычно, проходя по полу ровными движениями. Но коридор был идеально чистым. Метла несколько секунд старательно подметала одно и то же место.
Улыбка сползла с лица Амелии.
— Скажи мне, что я не одна это вижу. Дом делает вид, что все в порядке?
Астрид перевела на нее взгляд.
— Не делает. — Она медленно провела глазами по коридору. — Он правда думает, что все нормально.
Они двинулись дальше — и в самом конце коридора Астрид остановилась. Там висел большой портрет. Алдред Златозвон смотрел на нее из своего рабочего кабинета: темноволосый, с усталыми глазами, в дорогом, но давно не глаженном ученом халате. Одна рука сжимала книгу, другой он опирался на край стола
Астрид задержала взгляд.
— Это он?
Сириус шагнул ближе, встал рядом.
— Да.
Но когда он произнес это, изображение на портрете дрогнуло. Мужчина на холсте моргнул, а затем нахмурился. Его взгляд скользнул по комнате, будто он кого-то искал.
— Что с ним? — шепнула Амелия.
Портрет смотрел прямо на них. Вернее, пытался. Черты лица алхимика начали расплываться. Не исчезать — хуже. Они словно забывали, какими должны быть. Глаза меняли цвет. Линии лица становились чужими. Улыбка исчезала, потому что портрет больше не помнил, как улыбался его хозяин.
— Он не может его удержать, — прошептала Астрид.
— Что? — спросил Сириус.
— Портреты хранят не только изображение. Они запоминают человека. Его голос, привычки, выражение лица. — Она сглотнула. — А этот... забыл.
На картине мужчина медленно повернул голову — и впервые за все время они услышали его. Тихий, растерянный голос, сорвавшийся с холста:
— Простите... а кто это?
Они поднялись по широкой мраморной лестнице. На пороге мастерской лежал сложный меловой круг. Переплетение защитных рун было настолько густым, что напоминало паутину.
— Работа Гильдии, — бросил Сириус, небрежно стирая часть рисунка носком сапога. — Искали проклятия, демонов и запретные зелья, а нашли — пыль.
— Гильдия ничего не нашла, — тихо сказала Астрид, все еще глядя на стертые руны. — Потому что они искали то, что оставляет следы. А здесь… — Она поднялась и шагнула за порог. — Здесь следов нет.
Мастерская оказалась неожиданно светлой. Огромное окно почти во всю стену выходило в ухоженный сад. Солнечные лучи ложились на массивный ореховый стол, на идеально разложенные инструменты, на ряды кристаллов, мерцающих ровным холодным светом.
Астрид охватила острая, почти физическая волна неправильности. Она привыкла чувствовать магию повсюду: она текла в древесине мебели, дремала в стекле колб, цеплялась за книги, к которым часто прикасались руки. Даже обычная ложка, пролежавшая десяток лет в доме ведьмы, впитывала крошечные искры чар. А здесь… не было ничего. Будто кто-то аккуратно вырезал магию из мира.
— Гильдия считает, что ее выжгли, — сказал Сириус почти шепотом. — Но ты чувствуешь другое.
Астрид медленно кивнула:
— Ее не уничтожили… — Она сглотнула. — Ее забрали.
Взгляд упал на письменный стол. Белый лист, перо — все лежало так, словно хозяин только что поднялся и через мгновение вернется. Не отдавая себе отчета, она шагнула ближе.
— Астрид... — голос Сириуса прозвучал предостерегающе, но она уже не слышала. — Не трогай.
Поздно. Кончики пальцев коснулись холодного металла — и мир перевернулся.
Комната исчезла, пол исчез, собственное тело исчезло — и остались только ощущения.
Горьковатый вкус спелой сливы, тепло, спокойствие и уверенность — Алдред был доволен, сегодня должно было получиться. Шорох бумаги, скрип пера, запах горячего воска. Затем… что-то изменилось.
Он поднял голову не от звука, а от холода, пришедшего не извне, а изнутри, — в груди медленно распахнулась дверь, за которой никогда ничего не должно было быть.
Недоумение. Нет, невозможно. Формула верна. Расчеты верны. Паника пришла не сразу, а росла медленно, потому что Алдред, как ученый, пытался понять, что происходит.
И вдруг он понял — это не он теряет магию, это она сама уходит, откликаясь на чей-то зов.
А потом Астрид почувствовала голод — не человеческий, не звериный, а неутолимый, — который не пожирал плоть, но пил саму сущность, высасывая каждую искру, каждое воспоминание о магии, каждую прожитую формулу, каждое заклинание и каждый прожитый год. И самое страшное: Алдред ничего не мог сделать. Потому что невозможно удержать собственную душу голыми руками.
Последним исчез страх, затем мысли, затем имя, — и только после этого наступила пустота, такая абсолютная, что у нее был звук, звук отсутствия всего.
Она почувствовала, как ее собственное тело начинает пустеть. Как холод, оставшийся от ее магии, вдруг встрепенулся, испуганно сворачиваясь в груди.
А затем — кто-то схватил ее за плечо.
— Астрид!
Резкая, почти грубая сила выдернула ее из видения. Она отшатнулась, ударившись спиной о стеллаж. Колбы звонко задребезжали, но не упали.
Астрид тяжело дышала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ладонь Сириуса все еще сжимала ее плечо. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах она впервые увидела не холод, а что-то похожее на… тревогу?
— Что ты увидела? — спросил он, и голос его звучал почти так же резко, как и хватка.
Астрид судорожно выдохнула. Ее колени подогнулись, и охотник рефлекторно придержал ее за локоть, но почти сразу отпустил — будто вспомнил, что никогда не позволяет себе подобных жестов.
— Я... — Она сглотнула. Во рту остался вкус золы и спелой сливы. — Я видела, как он умирал.
— Его убили?
— Нет. — Она подняла на него глаза. — Его опустошили. Магия… она не сопротивлялась. Она ушла, будто кто-то позвал ее по имени.
Амелия, которая молчала все это время, наконец шагнула вперед. Она протянула Астрид кусок пирога.
— Съешь, — сказала она тихо. — Это помогает. Даже когда не должно.
Астрид взяла пирог, но не откусила. Она просто держала его в руках, сжимая пальцы так сильно, что те побелели.
— Значит… — произнесла Амелия почти шепотом, — мы ищем не убийцу. Мы ищем того, кто умеет красть невозможное.
Сириус молчал. Он медленно обошел стол, провел пальцем по краю чернильницы, задержался взглядом на открытой странице книги. Потом перевел взгляд на Астрид, и в его глазах промелькнуло что-то, чего она не смогла прочитать.
— Ты будешь чувствовать такие места? — спросил он.
Астрид замялась. Она снова посмотрела на свои руки, на пальцы, до сих пор дрожащие. На то, как венки черной тьмы медленно исчезают под кожей.
— Да, — ответила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Если я прикоснусь к чему-то, что было рядом с этим… голодом. Я его узнаю.
— Тогда с этого момента ты идешь рядом со мной. — Сириус снова посмотрел на нее. — Не потому, что ты подозреваемая, а потому что без тебя мы его не найдем.
Астрид перевела взгляд на Амелию. Та молчала, глядя на нее с выражением, которое нельзя было назвать иначе как «я же говорила».
— Ну что ж, — сказала Амелия, поднимая пирог, — тогда нам понадобится второй пирог. Этот мы уже почти съели, а расследование обещает быть долгим.
Астрид невесело усмехнулась. Она посмотрела на свои руки.
«Голод, — подумала она. — Он был голоден. И я чувствую это до сих пор.»
Где-то в ее груди, в том месте, где обычно оседал холод после магии, что-то дрогнуло. Словно эхо. Словно голод отозвался на голод. И это было самое страшное, что она чувствовала сегодня.