Хакан вернулся. И он не один. Снаружи слышится тяжелое дыхание еще двоих мужчин.
Дениз отпускает ее лицо. Его глаза темнеют до цвета штормового моря.
— Быстро. В спальню матери. Под кровать. И чтобы ни звука.
Мелек бежит в комнату. Паспорт в зубах, сердце в горле. Она заползает под старую пружинную кровать, пахнущую нафталином и болезнью. Сквозь щель в двери она видит, как в кухню входит Хакан. Он бледен. За его спиной маячат два амбала в черных костюмах.
— Где она? — голос Хакана звенит от паники. — Дениз, отдай ее мне. Я все улажу! Джемаль согласен подождать неделю!
Дениз стоит, прислонившись к холодильнику. Скрещивает руки на груди.
— Улаживать нужно было раньше, брат. Когда ты садился играть в нарды на чужую женщину.
— Она не женщина, она контракт! — визжит Хакан. — Мой контракт! Отдай ее, или Джемаль убьет нас обоих!
— Пусть попробует, — ухмыляется Дениз.
Один из амбалов делает шаг к Денизу.
Мелек под кроватью сжимает паспорт так, что ломается пластик. Она смотрит на свои руки. Руки крестьянки. И впервые в жизни ей не стыдно за них. В правой руке она нащупывает тяжелый чугунный пестик, который мать забыла убрать со стола. Холодный. Надежный.
Скрипит половица. Амбал заносит ногу, чтобы войти в ее комнату.
«Босфор, — думает Мелек, крепче сжимая пестик. — Научись плавать в крови, девочка. Учителя у тебя сегодня будут лучшие».
Дерево двери трещит. Амбал — гора мышц и сломанных носов — переступает порог спальни. Его тень накрывает Мелек, как саван. От него несет застарелым потом и дешевым одеколоном.
Мелек считает до трех. Раз — пестик скользит в ладони, становясь ее продолжением. Два — она задерживает дыхание. Три — пружины старой кровати предательски скрипят.
Амбал замирает. Наклоняется. Его лицо оказывается в десяти сантиметрах от ее лица. Она видит поры на его носу и крошки табака в щетине.
— Тут крысы, босс, — бросает он через плечо. — Или твоя птичка совсем отощала?
В ту же секунду Мелек бьет. Не наотмашь, а точечно, как учил ее отец в детстве, когда они еще жили в деревне под Трабзоном. Удар приходится точно в кадык.
Хруст. Не костей — хрящей.
Амбал хрипит, выпучив глаза. Его руки хватаются за горло, он падает на колени, сшибая таз с грязной водой.
— Али? — рычит Хакан из кухни. — Что там?
Мелек выскальзывает из-под кровати. Ее платье цепляется за гвоздь, ткань с треском рвется на бедре. Плевать. Она хватает амбала за шиворот и тянет на себя, используя его тело как щит. Выкатывается в коридор.
Дениз не теряет ни секунды. Как только голова Мелек показывается из спальни, он хватает с холодильника тяжелую чугунную сковороду — ту самую, на которой мать Мелек жарила лук — и опускает ее на затылок второго амбала, который только успел шагнуть из кухни.
Глухой стук. Второй падает лицом в плиту.
В кухне повисает звенящая тишина. Слышен только шум дождя за окном и булькающий звук — это первый амбал пытается вдохнуть, лежа в луже.
Хакан стоит у стола. Его идеальный костюм помят. Галстук сбился набок. Золотой мальчик Стамбула вдруг стал похож на нашкодившего щенка. Он смотрит на сковороду в руках Дениза, на пестик в руках Мелек, на своих людей, корчащихся на полу.
— Вы… вы ударили моих людей, — лепечет он. — Вы напали на охрану! Джемаль-паша вас в бетон закатает!
— Заткнись, — Дениз делает шаг к брату. Сковорода в его руке кажется игрушечной, но в глазах пляшет безумие. — Где товар, Хакан? Где монеты?
— Я… я проиграл их! — Хакан пятится к окну, выставив руки вперед. — Дениз, клянусь отцом, я не хотел! Это была случайность! Он мухлевал с костями!
— Ты проиграл товар, который тебе не принадлежал! — ревет Дениз. — Ты проиграл мою Лейлу!
Он заносит сковороду. Мелек видит, как напрягаются мышцы на его спине. Еще секунда — и голова Хакана превратится в лепешку.
— Дениз, нет! — Мелек бросается вперед, повисает у него на руке. — Не здесь. Не в доме матери. Его кровь никогда не отмоют с этих стен.
Дениз рычит, как раненый зверь, и пытается стряхнуть ее. Но Мелек вцепляется намертво.
— Если ты убьешь его, Джемаль убьет нас обоих прямо сейчас! Нам нужен паром! Время!
Слово «паром» действует на Дениза как ведро ледяной воды. Он тяжело дышит, глядя на брата. Хакан сползает по стене на пол, закрывая голову руками.
— Живи, — выплевывает Дениз. — Пока. Твоя удача закончилась сегодня в три часа ночи.
Он бросает сковороду. Она падает со звоном, от которого у Мелек закладывает уши.
— Встала и пошла, — Дениз хватает Мелек за локоть. — Мать не трогаем. Скажи ей, что уезжаешь к подруге в Бурсу.
— Я не вру матери, — Мелек вырывает руку.
Она заходит в комнату. Мать все еще спит, но ее дыхание стало чаще. Мелек опускается на колени, целует сухую, в пигментных пятках руку.
— Анне, — шепчет она. — Я люблю тебя. Я вернусь. Обещаю.
Мать что-то бормочет во сне, поворачивается на бок. Мелек оставляет на подушке свой любимый серебряный браслет — единственное золото, которое у нее было.
На улице ливень превратился в стену. Вода бурлит в водостоках. Дениз тащит Мелек через дворы, срезая путь к порту. Они бегут мимо спящих чайных, мимо мечетей, чьи минареты протыкают черное небо.
— Сюда, — Дениз сворачивает в узкий проулок, заваленный гнилыми ящиками. — Левый причал. Там нет камер.
Они выбегают к воде. Босфор ревет. Волны бьются о бетон с такой силой, что брызги летят в лицо. Парома не видно. Только темная вода и пустота.
— Опоздали, — Мелек оседает на мокрый асфальт. Сил больше нет. Ноги дрожат. — Он ушел.
— Не ушел, — Дениз смотрит на часы. — Он просто опаздывает. Шторм.
Он стаскивает с себя кожаную куртку, накидывает на плечи Мелек. Кожа пахнет им — табаком, морем и чем-то неуловимо родным.
— Почему ты это делаешь, Дениз? — спрашивает она, кутаясь в мокрую куртку. — Твой брат — мразь. Ты его ненавидишь. Зачем тебе рисковать жизнью ради меня?
Дениз поворачивается к ней. Дождь смывает с его лица маску цинизма. Он выглядит уставшим. Очень, бесконечно уставшим.
— Потому что, когда я увидел тебя месяц назад на дне рождения у общего знакомого, ты смотрела на Хакана так, словно он был спасением. А я знал, что он — твой палач. Я не смог пройти мимо. Глупо, да? Спасать чужую невесту, когда своя жизнь летит в пропасть.
— Ты смотрел на меня? — Мелек чувствует, как щеки горят, несмотря на ледяной дождь.
— Я потерял сон, — он делает шаг, сокращая расстояние между ними до минимума. — Я закрывал глаза и видел твои веснушки. Я представлял, как стираю с них страх.
Он поднимает руку. Медленно, давая ей время отстраниться. Его большой палец касается ее переносицы, смахивает каплю дождя. Или слезу.
— Мелек… Если мы выживем, ты станешь моей проблемой. Я — буря. Со мной не бывает спокойно.
Мелек подается вперед. Она больше не хочет спокойствия. Шелк Хакана душил ее. Ей нужен шторм.
— Я умею плавать, — повторяет она и тянется к его губам.
Поцелуй соленый. От дождя, от моря, от их общего отчаяния. Это не нежность. Это клеймо. Метка выживших. Его руки сжимают ее талию так, что трещат ребра. Она впивается пальцами в его мокрые волосы.
Где-то в порту ревет сирена.
Дениз отрывается от нее. Глаза потемнели до цвета грозового неба.
— Наш билет, — хрипит он.
Из-за мыса вываливается старый, заляпанный грязью паром. Он идет боком, борясь с волнами. На палубе никого. Только тусклый желтый свет в рубке.
— Плыть на этом корыте — самоубийство, — говорит Дениз, но уже тянет Мелек к шаткому деревянному трапу.
— С тобой — хоть на дно, — смеется она, оскальзываясь на мокрых досках.
Они поднимаются на борт. Палуба уходит из-под ног. Метельщик — старый одноглазый курд в желтом дождевике — молча кивает им и бросает швартовы.
Паром вздрагивает и отходит от берега.